Норбеков Мирзакарим Санакулович

Рыжий ослик или Превращения:
книга о новой жизни,
которую никогда не поздно начать

Дорогой читатель!
           
            На Востоке существует язык тайнописи. С давних времён его применяют для написания сказок и притч, в каждой из которых даются конкретные рекомендации, упражнения, инструкции по самопознанию и самосовершенствованию.
           
            Почему существует язык тайнописи?
            С одной стороны, чтобы каждый читатель для себя мог понять и взять на вооружение именно то, к чему он сейчас готов, а с другой стороны, есть знания, которые, попадая в руки людей с примитивным мышлением, могут стать страшным оружием.
           
            В каждой сказке есть скрытые сокровенные знания, спрятанные за многими вуалями. Открывая одну вуаль за другой, человек познаёт глубинный смысл, скрытый за внешней формой.
           
            Я с великим трепетом и уважением отношусь к тем людям, которые умеют писать сказки, которые знают великий тайный язык - это язык детей. К величайшему сожалению, в сравнении с этими писателями я себя чувствую питекантропом.
           
            Зная свою вопиющую недоразвитость, мне пришлось обратиться к сказочнику, Александру Дорофееву, человеку чистому, сохранившему детское восприятие мира, чтобы совместно с ним приготовить для вас эту книгу.
           
            Если бы Господь наградил меня даром знать волшебный язык детей, я бы ни в коем случае не допустил, чтобы кто-то написал эту сказку. Сам написал бы!
           
            Увы, эта награда мне не досталась, но всё равно я безумно рад, что родилась эта книга.
           
            Искренне Ваш, Мирзакарим Норбеков

Превращение первое
            Шухлик
Известно, осла узнают по ушам, а дурака по речам. Рыжий ослик Шухлик в основном помалкивал. Только выразительно, как глухонемой пальцами, двигал длинными ушами, напоминавшими остроносые тапочки.
           
            Хотя, заговори он, все бы поняли, насколько умён и образован этот рыжий ослик. Возможно, самый умный из современных ослов. Он читал и считал, знал историю, математику, астрономию, медицину. Наверное, мог бы стать хорошим учителем в школе. Но ослы, как все настоящие мудрецы, задумчивы и говорят очень редко. Лишь в крайних случаях, когда молчать уже сил нет, невозможно молчать.
           
            Примерно три тысячи лет назад пра-пра-праба-бушка ослика Шухлика везла своего хозяина прорицателя и колдуна Валаама, и вдруг увидала на пути грозного Ангела с обнажённым мечом. Ослица тут же разумно свернула в поле. Однако Валаам, спешивший по колдовским делам, принялся бить и понукать ослицу, стараясь вернуть на дорогу. Он-то не видел Ангела, вообще никаких препятствий.
           
            Дорога сузилась. С одной стороны виноградники, с другой - глинобитная стена. А посередине опять огненный Ангел со сверкающим мечом.
           
            Ослица прижалась к стене, отдавив Валааму ногу. Ну и, конечно, ей досталось по первое число - по шее, по бокам, по спине и меж ушей по лбу. От обиды, как часто бывает, она совсем обессилила и легла на землю. А Валаам, распалившись, колотил её палкой.
           
            И вот тогда ослица не стерпела:
            - Что я тебе плохого сделала? - промолвила. - За что терплю?
            - Да был бы топор, зарубил бы! - воскликнул Валаам, так и не замечая Ангела. - За твоё тупоголовое упрямство!
           
            - Вспомни, сколько ты путешествовал на мне, - вздохнула ослица. - И подвела ли я тебя хоть раз?
            - Да как сказать, - призадумался Валаам, оглядываясь по сторонам.
           
            И тут наконец различил ослепительного, как озеро под утренним солнцем, Ангела. Ужаснулся Валаам и упал наземь, прикрывая лицо. И склонился над ним Ангел небесный, шлёпнул по затылку.
           
            - Путь твой, болван, ложный, - сказал в самое ухо, - и я пришёл остеречь. Но ты, как трижды слепец, не хочешь видеть того, во что не веришь. Если бы не ослица, пронзил бы тебя мечом. Так что будь ей во веки веков благодарен!
           
            Но память у людей короткая. Не помнят добрых дел. И колотят ослов палками, когда те упираются.
            Хотя ослы видят и чувствуют то, что человек не замечает.
           
            С тех незапамятных времён все потомки Валаамовой ослицы умеют прекрасно разговаривать. Да только виду не подают. На-учены горьким опытом.
           
            Ещё свежа память о трёх болтливых ослах - всего-то лет триста прошло. Их вызвали тогда в качестве свидетелей. И эти простодушные, честные животные, вместо того чтобы помалкивать, защищали в суде своих хозяек, обвинённых в полётах на метле.
           
            Ослы под присягой рассказали чистую правду: мол, ничего дурного не замечали - никаких бесов и колдовства. А летать на метле при желании каждый способен. Хозяек оправдали. Однако судьи, посовещавшись, вынесли приговор свидетелям за чрезмерное красноречие. Если простой осёл рассуждает, как учёный адвокат, тут, конечно, не обошлось без нечистой силы! И повесили всех троих бедняг за ноги на кривых деревьях.
           
            - Не подавай виду, что умеешь разговаривать! - наставляла мама рыжего ослика. - Лучше выстукивай копытом сообщения по азбуке Морзе - точка, точка, тире, точка. Или складывай ушами буквы и слова.
            К счастью, у Шухлика и не было времени на разговоры. Если он не учился, стоя под окнами ближайшей школы, то прыгал и скакал где придётся. Р1грал с приятелями - козлом Така и кошкой Мушукой. Приставал к своей любимой тётке - корове Сигир. Или к двугорбому верблюду - дядьке Бактри. Иногда катал хозяйских детей, взбрыкивая от избытка чувств.
           
            А сам хозяин Дурды сидел, будто глиняный истукан, на пёстром коврике среди чёрных, как вороны, чайников-кумганов, щурил глаза и всхрапывал, задрёмывая в тени пирамидального тополя. Перед ним лежала рогатка и горка камешков, чтобы распугивать птиц с абрикосовых деревьев. Да он никак не мог выбрать подходящий камешек.
           
            Ослику бывало хотелось поговорить с хозяином. Узнать, что тот пьёт из пиалы, почему потеет, кряхтит и вытирает блестящую лысину большим, вроде наволочки, платком и вообще, как это возможно сидеть на одном месте столько часов подряд, скрестив ноги и руки. "Наверное, хозяин наказан и мучается, - думал ослик Шухлик. - Рад бы, конечно, попрыгать, да, видно, хозяйка не разрешает. Хотя сама скачет по двору из конца в конец, куда захочет, - стирает, готовит, чистит, убирает. Это так несправедливо!"
           
            И ослик решил растормошить, развеселить хозяина. Подошёл тихонько сбоку и крикнул в самое ухо: "Йо-го-го-йа-йа!"
           
            Ох, что же сталось с хозяином Дурды! Подскочил на месте, как огромная древесная лягушка. Квакнул, крякнул, кукарекнул. Опрокинул все чайники, разбил пиалу. Наконец заполз под коврик и затаился, будто обычная толстая кочка.
           
            Шухлик подумал, что это такая игра - вроде пряток. Разбежался и легонько лягнул эту кочку. И тогда коврик ожил! Но не полетел, как настоящий ковёр-самолёт, а быстро-быстро заскользил по земле к дверям дома. Стукнулся с разгона о порог, да так и замер.
           
            Хозяйка, вернувшись с базара, не могла понять, куда пропал хозяин. Всегда сидел на одном месте, как прикованный, и вдруг исчез!
           
            Она наступила на коврик у порога, снимая обувь, и едва не упала. Коврик хрюкнул, вырвался из-под ног и покатился, сворачиваясь, на бахчу, где притих среди дынь и арбузов. Долго потом хозяйка разворачивала и успокаивала хозяина.
           
            Дурды так и не понял, кто напал на него.
            - Кажется, какой-то шайтан, - шепнул он хозяйке. - Чёрт с копытами! - И поглядывал с подозрением на всех копытных во дворе. Особенно на ослика - глаз с него не спускал, следил за каждым шагом, думая, как отомстить.
           
            Мама-ослица неспроста дала своему сынку такое ласковое имя - Шухлик, то есть шаловливый, озорной. Словом, весельчак. "Большая его голова переполнена знаниями, как мешок овсом, - хвалилась она.
            В крепком теле столько сил, сколько в ураганном ветре. И лёгкие ноги просятся танцевать".
           
            Тётка Сигир кивала, соглашаясь: "Му-у-му-у!" Да и дядька Бактри, мерно пережёвывая верблюжью колючку, бормотал: "Забавный Шух-лик. Только напрасно хозяина пугает. С хозяином шутки плохи".
           
            А Шухлик радовался целыми днями, что светит Солнце, зеленеет трава или льёт дождь. Что он, Шухлик, просыпается с рассветом и живёт-живёт до вечера, а потом спит рядом с мамой до следующего утра. И вокруг другие живые существа, которые ходят, летают, ползают, стрекочут, жужжат, мычат и поют. И как ясно, отчётливо видно каждую веточку, травинку, жучка или паутинку.
           
            Вот уже выпорхнули ночные красавицы - бабочки - парвоны. Значит, пора закрывать глаза и видеть сны, такие же весёлые, как прошедший день, такие же загадочные, как день будущий. Он понимал, что весь мир создан для него, Шухлика. О, а как он улыбался - так, что уши сходились на затылке и обнимались, как родные братья, а потом подпрыгивали, чуть ли не улетая с головы, будто два рыжих фазана. Он так любил всё и всех, что каждый раз перед сном пел благодарственные песни. "Йа-йа-йа! - кричал изо всех сил, будто дул в золотую трубу. - Йо-йо-йо! Йу-йу-йу!"
           
            Хозяин Дурды вздрагивал на своём коврике, переворачивал пиалу вверх дном и уходил в дом, откуда вскоре долетал, как бесконечный жалобный напев, его храп, напоминавший и мычание тётки Сигир, и рёв дядьки Бактри, и блеяние приятеля Така. Впрочем, никто из них не мог разобрать, о чём эта ночная хозяйская песня. Хотя слышались в ней и обида, и даже угроза.
           
            Только кошка Мушука, умевшая проникать в сновидения, намурлыкивала по секрету, что снится хозяину Дурды.
           
            - Поверьте, друзья, как захрапит, так сразу начинает ловить шайтана! И это бы ничего, да тот шайтан очень напоминает нашего ослика, нашего Шухлика.

Черная яма
Когда рыжему ослику исполнилось три года, мама-ослица сказала:
            - Знаешь ли, дорогой, всякое случается в жизни.
           
            Обещай мне, что ты никогда не будешь унывать, а останешься таким же весёлым и здоровым - что бы ни произошло!
           
            Шухлик и представить не мог, какие такие происшествия способны изменить его характер. Что заставит его не петь песни, не радоваться жизни?
           
            - Я готова за тебя в огонь и в воду, мой Шухлик, - вздохнула мама. - Но ты уже так подрос, такой сильный, что нас могут разлучить.
           
            Шухлик не понимал этого слова. Что такое - разлучить?! "Лучить" звучало приятно, а "раз" - не очень-то.
            - Ну, нас разделят, разъединят, и мы пойдём по разным дорогам, - всхлипнула мама-ослица.
           
            Нет, это казалось настолько диким и невозможным, как, например, корова Сигир с двумя горбами или верблюд Бактри с рогами!
           
            Ослик Шухлик только попытался вообразить себя отдельно от мамы-ослицы, как сразу будто бы рухнул в огромную, но тесную чёрную яму, где ничего не разглядеть, душно и ноги подкашиваются, а из глаз - слёзы.
           
            Он отчаянно помотал головой и хвостом с кисточкой. "Ну вот, всё хорошо - мама рядом, и никакой чёрной ямы. Так было, так есть и так должно быть всегда!" - решил Шухлик. Но мало ли что решит для себя какой-то ослик, пусть даже очень умный. У каждого ослика есть хозяева. От них зависит судьба любого домашнего осла.
           
            Хозяин Дурды не позабыл пинок копытом и путешествие на бахчу в коврике. Очень хотел дознаться, кто всё это устроил. От дядьки Бактри, от тётки Сигир и от кошки Мушуки ничего не добился.
            Тогда взялся за козла Така. Приглашал посидеть рядом на коврике. Расчёсывал ему бороду и угощал халвой.
           
            - Можешь помалкивать, - нашёптывал хозяин Дурды. - Только кивни или моргни, хороший ты мой козлик, как шайтан приблизится.
           
            И вот Така, сам того не желая, заговорённый хозяином, и кивнул, и моргнул, когда мимо проскакал ослик Шухлик.
           
            - Ага! - воскликнул хозяин Дурды. - Я знал! Догадывался! - И сгоряча так пнул козла, что тот улетел в уголок за сараем и долго горько блеял. Така не хотел выдавать Шухлика, но как-то само собой получилось. Вообще многое в жизни получается вроде бы само собой, если не чувствуешь и не задумываешься, что хорошо, а что плохо.
           
            Конечно, хозяин Дурды не был каким-то отъявленным злодеем или разбойником с большой дороги. Зато слишком гордым, обидчивым и злопамятным, как многие не очень умные люди.
           
            Накануне Нового года посыпался из низких сизых туч холодный пух. Ослик Шухлик впервые видел снег - в здешних местах он редко выпадает - и скакал по двору из конца в конец, рисуя копытами созвездие Крылатой ослицы, которое более известно под именем Райской птицы.
           
            Оставалось совсем чуть-чуть, ещё парочка звёзд, когда к нему подошёл хозяин Дурды, в новом полосатом халате, держа в руках верёвочную сбрую и красивую, тоже полосатую, попону.
           
            Ослик подумал, что это специальная одежда на снежное время, и охотно подставил спину. Но хозяин сперва опоясал его морду верёвками, а в рот засунул металлический кислый штырь, что было не очень-то приятно. Потом набросил попону и застегнул пугови-цу на груди. Шухлик стоял покорно и терпеливо, как школьник на примерке первого костюма. Но мама-ослица, привязанная к дереву, сразу заподозрила неладное.
           
            - Шухлик! - позвала она. - Сынок! Погляди мне в глаза!
            Ослик глянул и различил такую слезную тоску и такое холодное, как пурга, смятение, что сердце у него обмерло и ноги сделались ватными, хоть и упирались, скользя по снегу, пока Дурды тащил за уздечку со
            двора.
           
            Он слышал, как мама выстукивает копытами: "Прощай, любимый Шухлик! Ты лучший в мире ослик! Не забывай об этом и помни обо мне!"
           
            Шухлик не знал, как они добрались до людного, шумного и пахучего базара. Всё вокруг посерело, побледнело, будто затянутое туманом. Казалось, это страшный, дикий сон, который даже не он, Шухлик, видит, а кто-то рассказывает ему зловещим шёпотом. И от этого рассказа - дрожь и озноб во всём теле.
           
            Хозяин Дурды тянул его вдоль бесконечных базарных рядов - изюмных, луковых, виноградных, рисовых и капустных. Миновали лепёшечный ряд. Яблочный. Гранатовый и ореховый. Вениковый. Индюково-куриный. Добрались до клеточного ряда, где на прилавках стояли большие, как тыквы, клетки, накрытые цветными платками.
           
            Шухлик ничего не замечал. Только видел мамины глаза и погружался в них, как в чёрную бесконечную, будто космос, пропасть.
           
            Хозяин с кем-то говорил, торговался, расхваливая ослика, - какой он шустрый, сильный, умный и весёлый! Чёртик из табакерки! Одно слово - шайтан!
           
            - Никогда бы не отдал, - прицокивал языком. - Да обещал детям подарок на Новый год! Просили велосипед с пятью скоростями!
           
            "Да я же лучше велосипеда! - хотел закричать Шухлик, как когда-то его древняя бабка Валаамова ослица.
           
            - У меня и скоростей больше!" Но железный штырь во рту мешал, и вырвалось ослиное, отчаянное: "Ия-йа-йа!"
           
            - А какой голосистый! - вздрогнул по привычке хозяин Дурды. - Певчий осёл! Другого такого не сыщите! Кроме велосипеда, прошу за него соловья в клетке.
           
            Чьи-то руки ощупывали живот и бока, кто-то разглядывал зубы. Постукивали по копытам, дули в уши и даже крутили хвост.
           
            А ослик, понурив голову, уставился на белый снег, который таял так быстро, как этот несчастный день. "Наверное, я очень плохой, - корил себя Шухлик. - Вероятно, я самый дурной осёл! Иначе, зачем хозяину меня продавать?"
           
            - Очень! Очень! - кивал Дурды. - Куда ни глянь, сплошной дармон-сила! Такой силач! Настоящий полвон-богатырь! А какой, глядите, шкура! Рыжий - рыжий, как утреннее солнце! Это не осёл, а чистый зар - червонное золото! Хочу за него, кроме велосипеда и соловья, ещё два пуда изюма.
           
            В конце концов, когда уже смеркалось, и снег под ногами совсем исчез, смешавшись с чёрной грязью, нашёлся покупатель. Косоватый и маленький, едва повыше Шухлика.
           
            В лисьей шапке с хвостом на боку. Похожий на толстую первобытную обезьяну, которая никогда, ни за что на свете не превратится в человека. Ничего хорошего не ожидалось от этого покупателя с реденькой бородкой и кривой палкой в кулаке. Только Шухлик взглянул на него, как в животе ёкнуло и похолодало, будто ледышку проглотил.
           
            - Вот твой новый хозяин - господин Маймун-Таловчи! - И Дурды лживо, как Иуда, обнял ослика. - Служи ему верой и правдой, а мы по тебе скучать будем. - И звонко хлопнул по спине, так что Шухлик вздрогнул всем телом.
           
            Эти слова со шлепком будто окончательно отрезали, отрубили прежнюю жизнь. Он видел двор, где появился на свет. Грустную маму под пирамидальным тополем Добродушную тётку Сигир и строгого дядьку Кактои меж горбов которого спала, мурлыкая, кошка Mvшука. И весёлого Шухлика, прыгавшего и скакавшего по первому снегу- Неужели ещё утром он был этим осликом? Всё родное и близкое так быстро уплывало, растворяясь в сумерках! Всё дальше и дальше! И уже еле заметно, словно глядишь со дна глубокой черной ямы.
           
            И не то чтобы Шухлик свалился в эту яму. Нет, чёрная яма сама, как ядовитый паук каракурт, заползла внутрь, в самое сердце. И уже усыпила до смерти прежнего Шухлика, превратила в жалкого, дрожащего ослёнка без имени.
           
            Новый хозяин Маймун-Таловчи погонял его палкой, покрикивая.
            - Эй, как там тебя? Шире шаг, лентяи! Так и назову - Танб'ал-лодырь. Да у меня не заленишься! Работа с утра до вечера, Танбал! А будешь упрямиться, приготовлю из тебя люля-кебаб.
           
            Рыжий ослик еле переставлял ноги и через шаг спотыкался, не различая сквозь слёзы канавки, камни и кочки.

Тяжёлое имя
Так появилось у рыжего ослика, бывшего озорного Шухлика, новое имя - тяжёлое и мрачное, как день ненастный, - Танбал! Будто сначала по одному уху влепили - тан! И сразу по другому - бал!
            И жизнь сразу началась тяжёлая и ненастная, под стать новому имени.
           
            Когда они вышли с базара, Маймун-Таловчи грубо дёрнул за уздечку, тормозя ослика. А ведь мог бы просто сказать: "Постой-ка, братец, минутку". Но разве дождёшься от такой обезьяны человеческого обращения?
           
            Ослик поднял голову и поглядел с укором. Да напрасны такие взгляды - ничего не проймёт, коли нет ни души, ни совести. Впрочем, может быть, это одно и то же - душа и совесть? Или встречаются бессовестные души?
           
            Так раздумывал рыжий ослик и не сразу заметил, что прямо посреди улицы за стариком в тюбетейке бредёт понуро, косолапо медведь в верёвочном наморднике. Верно, на базар - народ смешить.
           
            Медведь почему-то был серым. Шерсть на боках потёрта. И шел он, покачивая башкой, так покорно, так смиренно, как старый-старый битый осёл. Казалось, медведь уже давным-давно позабыл, кто он такой на самом-то деле, и на всё махнул лапой. Не всё ли равно? Какая разница - может, и правда осёл! Даже собаки лаяли на него вяло, сомневаясь, медведь ли это.
           
            "О, нет! - напугался ослик. - Если забуду о Шухли-ке, если забуду, кто я такой, то непременно пропаду! Имя Танбал меня раздавит - обратит в равнодушное безответное существо, в раба без роду-племени, которому самое место на дне чёрной ямы".
           
            Он так задумался, что Маймун-Таловчи несколько раз пребольно ударил его палкой, понуждая идти.
           
            - Долго они петляли по узким кривым и тёмным улочкам, стиснутым глухими глинобитными стенами, словно по лабиринту, из которого уже никогда не выбраться. Колючая, как дикобраз, тоска овладевала всё же осликом, хоть он и сопротивлялся как мог. Однако сгорбился, поник всем телом и уши повесил, как увядшие листья салата. Его даже пошатывало от стены к стене.
           
            Тоска оказалась могучей и побеждала, превращая его в страдальца и горемыку. Тот, кто не знал Шухлика раньше, сказал бы теперь, что это самый бедный, несчастный и глупый осёл в целом мире.
           
            - И зачем я тебя купил, олуха такого? - ворчал Маймун-Таловчи. - Ты, Танбал, не просто лодырь, а ещё и зловредный тупица! Упрямый лентяй или ленивый упрямец - всё одно. Ну да моя жёнушка выбьет из тебя дурь ослиную - шёлковым будешь, как её шаровары.
           
            Ох! Это имя - Танбал - пригибало к земле! Будто на спину взвалили каменную глыбу, а поверх взгромоздилась какая-то жёнушка в шароварах.
           
            Хозяин отворил крохотную, но толстого дерева дверь в стене и загнал ослика во двор, заставленный клетками, в которых, как показалось, сидели и метались из стороны в сторону рыжие шапки с хвостами, точь-в-точь такие же, как на голове Маймуна-Таловчи, только покуда живые. Резкий незнакомый звериный запах стелился по двору, так что ослик очнулся на время от горьких своих раздумий.
           
            Его тоска была очень сильна, но та, что истекала из этих клеток, - куда сильнее! Безнадёжная и угрюмая, как неизлечимая болезнь. Она тявкала и повизгивала, эта тоска. Она глядела сквозь железные сетки чёрными, напуганными лисьими глазами.
           
            - Вот моё хозяйство! Прибыльное! - ухмыльнулся Маймун-Таловчи. - Кстати, ты, осёл, такой же рыжий, как эти лисы! Будешь плохо работать, Танбал, и с тебя шкуру спущу. Если не на шапку, так на чувяки сгодится.
            Из дома вышла тётка - длинная-длинная и худая-прехудая, как плётка. Хозяйка, судя по шёлковым шароварам. И заговорила так пронзительно-резко, будто кнутом стегала, жалила.
           
            - Кто этот ничтожный уродец?! Где ты, слабоумный, его подобрал? На какой свалке? Видно, что не работник. Через месяц околеет!
           
            - Ну что ты, драгоценная Чиён? - отвечал хозяин, невольно приседая и поёживаясь, как гамадрил при виде крокодила. - Очень крепкий молодой ослище! Незаменим для наших улочек, где ни трактор, ни самосвал не пройдут. Будет возить камни для нового дома. Да я для тебя, золотая моя тростиночка, за месяц дворец построю с помощью этого осла. А потом пускай околевает...
           
            Хозяйка Чиён махнула рукой, так что ветер поднялся - шаровары её раздулись, как капюшон очковой кобры, а лисы в клетках замерли по углам.
           
            - Привяжи его покрепче. Да сними попону! Что за баловство - осёл в попоне?! Я из неё тебе халат сошью.
            Ослик очутился в тесном закутке между лисьими клетками. Раздетый и некормленый. Со спутанными ногами. Настолько обруганный, запуганный и одинокий, что хотелось околеть назло новым хозяевам прямо сейчас, а не через месяц.
           
            Возились и тихонько шептались о чём-то своём невесёлом лисы. Под этот шёпот он и забылся тяжёлым, тревожным, как весь прошедший день, сном. Впервые без благодарственной песни. И вздрагивал во сне, вспоминая палочные удары. И плакал, пугаясь страшных, как чёрные скорпионы, имён - Маймун-Таловчи, Чиён, Танбал. Выгнув ядовитые хвосты, они надвигались со всех сторон до самого рассвета.
           
            Ранним утром, когда едва порозовели облака на востоке, и было так тихо и покойно в небесах, что и на земле не ожидалось ничего дурного, из дома вышел хозяин, и сразу стало хуже во всём мире.
           
            Маймун-Таловчи потянулся, откашлялся хрипло, как простуженный петух. Бросил ослику пучок жёсткой деревянистой травы. Распутал ноги, навьючил две огромные корзины, и погнал со двора, тыкая в загривок нарочно заточенной палкой. Это было больнее укуса скорпиона. Или скорее тысячи укусов тысячи скорпионов! Потому что хозяин, подгоняя, колол непрерывно, чтобы Танбал не мешкал, быстрее и быстрее вёз тяжёлые камни из дальнего карьера.
           
            Так он и бродил до полдня, навьюченный корзинами, по узким улочкам и по грязной дороге, где ноги подгибались, будто осиновые прутики, разъезжаясь в глине.
           
            Наконец, хозяин Маймун-Таловчи ушёл обедать в дом. А ослику достались три жалких увядших пучка - даже трудно сказать, травы ли. И снова дотемна за камнями, которые становились всё тяжелее и тяжелее, - раз за разом, час от часу. Да ещё и сам хозяин время от времени взбирался на спину.
           
            Наверное, это специальное наказание для самых плохих в мире осликов, - думал Шухлик, засыпая ночью в своём закутке рядом с лисами, будто проваливался во всё ту же глубочайшую и беспросветную яму. Лучше уж остаться в этой черноте навсегда - только бы никто не трогал!"
           
            Однако тут же - казалось, и минуты не прошло - его будил хозяин.
           
            - Хватит дрыхнуть, безмозглый Танбал! Уже солнце восходит!
            - Этому ишаку только бы всхрапнуть! - появлялась заспанная хозяйка Чиён в таких широченных шароварах, куда легко уместилась бы дюжина дынь и арбузов. - Что муж, что осёл - подзакусить да на боковую!
           
            Сегодня оба без обеда - может, пошустрее будете!
            После этих слов мрачный, как носорог, хозяин Маймун-Таловчи ещё больнее погонял ослика, злобно ударяя острой палкой в открытую рану на загривке. А камни грузил такие, что корзины еле выдерживали, покряхтывали из последних сил.
           
            "Ох-ох! - вздыхал про себя рыжий ослик. - Глаза бы мои на всё это не глядели!" И глаза действительно слушались - отказывались глядеть. С каждым днём видели всё хуже. Так, какой-то серый туман, неясные, смутные тени.
           
            Пожалуй, только одно поддерживало ослика - упрямство. Он стал таким упрямым и несговорчивым, что даже Маймун-Таловчи иногда терялся, не зная, что с ним делать. Никакие удары не помогали. Рыжий ослик падал на спину, переворачивая корзины, из которых выкатывались, грохоча, камни, и так дрыгал копытами - не подходи!
           
            Сам себе был противен. Но что ещё остаётся измученному, забитому ослику? Заговорить, как Валаамова ослица? Да ведь человеческих слов хозяева всё равно не поймут, и Ангел с мечом вряд ли им явится.
            В общем, у Шухлика появилось ещё одно имя - Кайсар, что означает, понятно, упрямый. Тоже имечко не из лёгких.

Лис Тулки, или День открытых зверей
Сколько камней перевёз Танбал-Кайсар - и не сосчитать! Во всяком случае, намного больше тех звёзд, что были видны на небе из его крохотного загончи-ка. Давно уже не замечал он созвездие Крылатой ослицы.
            А сколько диких, ужасных и отвратительно-несчастных дней прожил он, таская камни?! Казалось, столько невозможно прожить. Казалось, их куда больше, чем звёзд на всём небе.
           
            Впрочем, какое там небо, какие там звёзды?!
            Рыжий ослик думать ни о чём не хотел. И не мог. В голове было так же пусто, как в животе. Кишки, правда, о чём-то невесело бормотали, переговаривались. Печёнка ныла и всхлипывала, как малый ребёнок.
           
            Похрипывали, жалуясь, лёгкие. А позвоночник скрипел, будто пирамидальный тополь под ураганным ветром. На шее к тому же постоянно саднила, словно укор, незаживающая ранка.
           
            Как-то тёплой весенней ночью, когда запахи летят, бегут, ползут со всего вольного мира, рассказывая, как он, этот мир, хорош, рыжий ослик очнулся, услыхав быстрый шёпот:
           
            - Эй, приятель, не пора ли и нам улететь, сбежать или уползти - прочь отсюда?
           
            Он поначалу решил, что это одна его кишка договаривается с другою о побеге из его же собственного живота. Хоть и слаб был ослик, безучастен, а всё же возмутился. Ещё чего не хватало - заговор кишок! Могли бы для начала с ним посоветоваться! Всё же не посторонние!
           
            - Эй, приятель, ты совсем плох, недолго тут протянешь! - снова раздался шёпот. - Да и нас со дня на день без шкур оставят!
           
            Рыжий ослик ещё не понимал, откуда этот быстрый шепелявый голосочек. Неужели позвоночник нашёптывает?
           
            - Ну, нельзя же в самом деле быть таким ослом! Погляди - это я, твой сосед, лис Тулки!
           
            Действительно, как чёрные виноградины сквозь металлическую сетку, сверкали из клетки слева лисьи глаза. Этот лис Тулки и раньше время от времени заговаривал с осликом о жизни - мол, как там на свободе, как дышится, какие новости? Да что мог ответить бедный ослик, таскавший камни по одной и той же дороге, с утра до вечера, будто каторжник!
           
            Зато лис ночами, вздыхая каждую минуту, много чего рассказывал о своей прошлой привольной жизни. Как шнырял в пустыне, ловя мышей и ящериц, лягушек и кузнечиков. "О, какой там воздух! - повизгивал лис Тулки. - Хочется этот воздух пить, лизать и покусывать! Такой душистый, не то что здесь, в клетке. А отдыхал я в ту счастливую пору, забираясь в уютные норы сусликов или байбаков. И однажды на закате среди розовых зарослей тамариска повстречал маленькую лисоньку по кличке Кореи. Ах, как мечтал провести с ней остаток жизни, воспитывая лисят! Да тут попался, точно старая глупая перепёлка, в силки трижды проклятого Маймуна-Таловчи! Теперь не сносить шкуры!"
           
            В этом месте лис Тулки обычно начинал обречённо тявкать - с лёгким, едва приметным подвывом. Ему вторили из других клеток остальные лисы и лисицы, жалуясь на пропащую судьбу.
           
            А совсем издалека - наверное, из той самой райской душистой пустыни, где жила лисонька Кореи, - долетали голоса свободных шакалов, отчего становилось ещё тоскливей. И под этот унылый хор ослик проваливался в свою чёрную безнадёжную яму - в короткий сон.
           
            Однако в этот раз лис Тулки был решителен. Никакого скулежа и подвываний.
           
            - Бежим! Нам нечего тут терять, кроме своих шкур! Весенний ветер принёс запах лисоньки Кореи! Сегодня или никогда!
           
            Рыжий ослик тряхнул головой, прислушался. Правда, сколько вокруг странных звуков! Сколько неизвестных запахов и мелькающих в ночном воздухе загадочных теней! А он? Неужели так и будет таскать тяжёлые камни в корзинах? До тех пор, пока не падёт от изнеможения, а хозяйка Чиён пошьёт из его шкуры чувяки, и чёрная яма навсегда сомкнётся над ним?! Довольно-таки противное будущее! Ужасное!!!
           
            Впервые за многие дни в нём не то чтобы проснулся, а так, приоткрыл один глаз прежний ослик Шух-лик. Впрочем, и этого уже хватило.
           
            - У тебя есть план побега? - спросил он.
            - А как же! - шепнул Тулки. - Парнокопытный план!
           
            Шухлик призадумался, перебирая в голове знания, которых за последнее время явно поубавилось - куда-то, видно, высыпались, будто овёс из худого мешка.
           
            - Погоди, друг Тулки, - вздохнул он, наконец. - Если план парнокопытный, то я тут, право, лишний. Тебе нужен верблюд дядька Бактри. Ну, в крайнем случае, какая-нибудь свинья или бегемот. А со мной любой план получится непарнокопытным.
           
            - Да какая разница! Парно или непарно? - нетерпеливо тявкнул лис. - Главное, копытный! Слушай внимательно! Сначала я перегрызаю верёвочные путы на твоих ногах. Затем ты быстренько, но тихо сшибаешь копытом щеколды на клетках.
           
            Ослик мерно покачивал башкой, обдумывая план. Со стороны казалось, что опять заснул.
           
            - Эй-эй-эй! - взвизгнул Тулки, наскакивая боком и сотрясая железную сетку. - Я понимаю, приятель, что ты очень умён, но сейчас не до того. Уже светает! Подставляй копыта!
           
            Шухлик прижал к сетке задние ноги, и лис, изловчившись, просовывая кое-как в ячейки острую мордочку, перегрыз верёвку. Пока он грыз ещё и на передних ногах, ослик успел сообразить, что в копытном плане побега всё-таки имеется большой изъян.
           
            "Такой большой, что даже огромный! - размышлял он, прицеливаясь копытом и сбивая защёлки с лисьих клеток. - Изъян величиной с дверь! А точнее сказать - есть дверь в стене, а как раз никакого изъяна в ней нет".
           
            По всему двору тем временем, как стелящееся пламя, метались лисы. Они вырвались из клеток, и это была несравненная радость! Но куда дальше? Через глинобитную стену не перемахнуть - самые бойкие уже пытались, расшибив носы. А крепкая дверь на улицу заперта амбарным замком.
           
            "Никаким копытом не вышибешь. Разве что носорожьим? - быстро соображал Шухлик. - Да где же взять носорога? Пожалуй, только хозяин Маймун-Та-ловчи слегка его напоминает. Вот сейчас проснётся и сдерёт шкуры со всех беглецов".
           
            Выскочил из толчеи Тулки, как вождь восстания, с разбитым носом.
           
            - Мы будем сражаться! - воскликнул он. - Живыми не сдадимся! - И принялся выстраивать всех лис, что оказалось очень нелегкой задачей, почти невыполнимой. Лиса самостоятельное животное, а не строевое, как, например, волк.
           
            Ослик Шухлик припомнил знаменитые исторические сражения. Первое дело - неожиданность. Застать врага врасплох! Это уже половина успеха, а может, и три четверти.
           
            Он знал, что дом Маймуна-Таловчи выходит не только в этот двор, но и на соседнюю улочку. Однажды хозяин гнал по ней ослика, нагружённого хворостом, а хозяйка Чиён, высунувшись из окна, как всегда бранилась, что медленно плетутся. Окно! Вот неожиданный, внезапный путь на волю!
            Теперь уже Шухлик быстро поведал свой план лису Тулки.
           
            - Да, приятель, ты страшно умён - так умён, что мороз по коже! - тявкнул лис. - Но отступать некуда!
           
            Вперёд, с первыми лучами солнца!
           
            Дверь в доме была открыта, и только ситцевая занавеска в индийских огурцах вздувалась, то ли от весеннего ветерка, то ли от сопения хозяев.
           
            В доме было душно, и пахло так, что ни секунды не хотелось задерживаться.
            Завидев окно, уже порозовевшее от утренней зари, Шухлик поскакал по комнате напролом, а за ним гурьбой лисы, сбивая и круша всё на пути. Что-то звенело, бренчало, лилось. Что-то падало почти бесшумно, но тяжело.
           
            Как раз перед окном оказалось последнее препятствие, а именно кровать, на которой лежали хозяйка Чиён и хозяин Маймун-Таловчи. Они уже продирали глаза, но ещё, конечно, не успели очнуться от сновидений.
           
            - Да и возможно ли очнуться, увидев вдруг перед собой свору визжащих лис и одинокого орущего рыжего осла, которые все вместе, дружно, как в страшном кошмаре, прыгают на кровать, топчут вялые после сна тела хозяев, вышибают окно и несутся по розовой утренней улочке, сломя голову, сверкая пятками, в благословенную весеннюю пустыню.
           
            Маймун-Таловчи только и причитал, заползая под кровать:
           
            - Бало! Бало! Беда! Несчастье!
           
            Однако стойкая, как кочерга, хозяйка Чиён могла бы перенести всю эту звериную напасть, с кавардаком в доме, если бы не её любимые шёлковые широченные шаровары. Растопырившись, они тоже предательски удирали по улице, а из штанин высовывались то лисьи носы, то хвосты.
           
            Вот тогда хозяйка Чиён и разрыдалась. Впервые в жизни. Долго рыдала. Сначала от злости на весь мир Потом от жалости к себе. Но самым горьким оказалось рыдание о тех, кого она мучила долгие-долгие годы, то есть обо всём вокруг себя и о себе самой. Отрыдавшись, она поднялась, умылась, бережно достала из-под кровати Маймуна-Таловчи и начала уборку в доме. А вместе с этим новую жизнь, которую никогда не поздно начать.

Пустыня
Ослик и не представлял, что вокруг может быть столько плоской земли, сплошь покрытой маками и тюльпанами. И вроде бы все цветы одинаковые. Да не тут-то было! В каждом что-то своё, особенное.
            Одни пахли чуть краснее, другие - понежнее и желтей, третьи - позеленей, четвёртые, пятые... Он так наразглядывался и нанюхался, что собственная голова показалась ему рыжей пчелой, махавшей ушами над весенней землёй. Даже начал потихоньку жужжать.
           
            А уж как скакал, прыгал и веселился среди рыжей лисьей братии!
            Все лисы наперебой рассказывали о его подвигах, присочиняя такое, чего, конечно, и в помине не было.
           
            Будто бы он, отважный Шухлик, сражался с грозным Маймуном-Таловчи на кривых саблях, а потом так ловко лягнул копытом, что теперь их бывший хозяин - ну вылитый носорог!
           
            " А как успел надеть - вот смеху-то - шаровары хозяйки Чиён! А на голову медный тазик! Прохожие на улицах шарахались от непонятного существа в шёлковых шароварах и в медном, сверкавшем, как солнце, тазике с ушами.
           
            Лисы хохотали, тявкали, повизгивали, вспоминая побег, катались по земле средь цветов, и обмахивались из последних сил пушистыми хвостами, как веерами. Все вместе они напоминали шумный цыганский табор.
           
            И рыжий ослик всем телом чувствовал, как в нём оживает и крепнет имя, данное мамой, - Шухлик. Даже ранка на загривке не так уж саднила. Хотелось зна- комиться, озорничать и шутить со всеми встречными. Рассказывать всем подряд о побеге и о том, какой он геройский ослик.
           
            Однако встречных было маловато. Ну, поговорил с черепахой старушкой Тошбакой, да она даже голову из панциря не высунула.
           
            Жаворонок Жур слишком высоко в небе висел, не докричишься! А сорока тётка Загизгон сама без умолку тараторила, ничего слушать не хотела. Стрекоза Нинанчи замерла на минутку, выпучив глаза, и полетела прочь - что ей до каких-то завиральных сказок!
           
            Лисы тем временем помаленьку разбредались кто куда - каждая по своим делам. Улыбнувшись Шухлику, махнув на прощание хвостом, растворялись среди маков и тюльпанов, будто и не было их.
            Последним откланялся лис Тулки.
           
            - Ты уж прости, приятель, но где-то совсем рядом, чую, моя лисонька Кореи. Приходи на свадьбу! - И, задирая нос, принюхиваясь, понёсся к закатному уже солнцу. Даже адрес не успел записать, где свадьба будет.
           
            Ослик Шухлик остался совсем один. Хотя и не сразу это понял. Некоторое время веселье и задор ещё бодрствовали, подгоняли, и он скакал по ровной душистой земле, размахивая хвостом с кисточкой, - сам не зная куда.
           
            Надвигался вечер. Солнце, красное, как тысячи тысяч тюльпанов и маков, улеглось на землю. А вот уже только половина виднеется, будто нарядный, праздничный шатёр, в котором много весёлых друзей, музыка, пляски. Ах, как хотелось ослику оказаться в этом шатре!
           
            Он так спешил, что едва не расшибся о высокий чёрный столб. Такой одинокий посреди земли, как сам ослик. Правда, от столба всё же тянулись куда-то провода, на которых клювом к заходящему солнцу сидели птицы.
           
            Похоже, боялись, что это последний день уходит. Не вытерпел скворец Майна, сорвался с провода - полетел солнце догонять. А от него лишь маленький кирпичный бугорок остался. Ох, не догнать скворцу
            солнце!
           
            Грустно сидят птицы на проводах, провожая сегодняшнее солнце. Хорошо оно светило. Что-то завтра будет? Так думал и ослик Шухлик, прижавшись боком к столбу, чувствуя в нём тепло и какую-то гулкую древесную жизнь.
           
            Солнце скрылось вдруг, внезапно, и над землёй расползлась непроглядная темень, точно чёрный столб распахнулся широко, обняв всё вокруг.
           
            Весенняя пустыня, конечно, далеко не та чёрная яма, в которую ослик Шухлик проваливался ночами во дворе Маймуна-Таловчи. Однако и здесь было очень одиноко и безрадостно. Лисы где-то празднуют освобождение.
           
            Тулки нашёл свою любимую Кореи. А Шухлик, кроме столба, никого не нашёл. Так они и проспали вместе до рассвета. Столб мерно гудел, а ослик временами то ли икал, то ли всхлипывал.
           
            Солнце взошло никак не хуже вчерашнего. Кому-то оно могло показаться даже лучше. Например, ослик, открыв глаза, радостно вскрикнул, чего с ним давно не бывало. Совсем неподалёку паслось стадо серо-жёлтых носатых антилоп-сайгаков. Шухлик, приветственно иакая, бросился к ним, как к близким родственникам.
           
            Но сайгаки не поднимали голов, продолжая щипать траву. Навстречу вышел один, с самым длинным, "удто маленький хобот, и очень морщинистым носом, напоминавшим засохшую дыню. Это был вожак по имени Окуйрук.
           
            - Что за вопли? - строго нацелил он острые кривые рожки. - Мы с вами знакомы?
            Ослик опешил, не зная, что отвечать.
           
            - Из-звините. Я т-тут один, - бормотал, заикаясь. - Рас-растерялся.
           
            Окуйрук покрутил носом и ещё сильнее сморщил его - то ли собираясь чихнуть, то ли от глубокого презрения.
           
            - М-мы т-тут тоже од-дни, - передразнил. - Раз терялись, два терялись, три терялись, а потом нашлись.
           
            Только не хватало нам какого-то больного ишака в компанию! Катись от нас подальше, убогий заика, пока рогами не схлопотал!
           
            Ослик Шухлик даже присел от таких речей, и уши у него присели, и даже отдельно - хвост. Поглядел он вслед гордому вожаку сайгаков, на всё их носатое, жующее траву племя, а потом побрёл, как говорится, нога за ногу, куда одна приведёт другую.
           
            Опять разболелась ранка на холке, и похрустывала спина, будто вновь взгромоздили корзины с камнями. Голова кружилась, и солнце казалось теперь тёмным и лохматым, как дикая птица-падалыцик.
           
            "Никому я, видно, не нужен. Даже мама меня такого ненужного вряд ли узнает, - думал ослик. - Да и как вернусь я домой, если бывший хозяин Дурды уже получил за меня велосипед, соловья в клетке и съел, наверное, весь изюм. Сразу отведёт обратно к Маймуну-Та-ловчи! Нет уж, лучше околею здесь одинокий. И высушит ветер мои белые косточки".
           
            Пару раз его преследовали шакалы, и один, самый настырный по имени Чиябури,изловчился укусить за хвост. Но вскоре даже шакалы плюнули на одинокого тощего осла, за которым и охотиться-то скучно.
           
            Коротка весна в пустыне. Быстро увядают тюльпаны и маки. Остаётся сухая трава, саксаул, горькая полынь, кусты верблюжьей колючки да ажурные шары перекати-поля. Каждый скажет, что пустыня от слова "пусто".
           
            А что такое "пусто"? Да это прос-то - ничего! Трудно вообразить "ничего". Хотя можно изловчиться и представить: - это когда ни хорошо, ни плохо, а так себе. То есть именно - ничего.
           
            За время скитаний по пустыне рыжий ослик свыкся со своими болячками, с одиночеством и чувствовал себя, в общем-то, ничего. Или, можно сказать, - пустынно.
           
            Глаза его плохо видели, будто затянутые паутиной. Но чего особенного разглядывать в пустыне, когда уже ничего не ищешь и никого не ждёшь?
           
            Некоторые редкие знакомые при встрече спрашивали: "Как дела? Как самочувствие, приятель?"
            Он неизменно кивал головой, отвечая: "Ничего! Спасибо, ничего!" И брёл дальше, возвращаясь на ночь к своему чёрному столбу. Прислонялся к нему боком и засыпал, слушая до рассвета непонятный гул. И просыпаться ему было лень. Не хотелось просыпаться.
           
            Рыжий ослик на всё махнул копытом, как тот рыночный медведь в верёвочном наморднике.
            "Ай-йяй, что-то у меня не получилось в этой жизни, - шептал он безучастному столбу. - Да ничего, ещё как-нибудь немного проживу, протяну, как ты провода тянешь".
           
            Это самое "ничего", эта пустота день за днём поглощали рыжего ослика, как волны размывают песчаный берег. Уже мало чего осталось от того Шухлика, который жил с мамой в родном дворе, который освободил лис и вырвался на свободу.
           
            - Пустыня убивает его! - щебетал жаворонок Жур, видевший ослика почти каждый день.
            - Несчастный! - стрекотала сорока Загизгон. - Когда я встретила его первый раз, он слова мне не дал вымолвить! А теперь так молчалив! Так молчалив, как рыжий тупой камень!
           
            - Он выглядит даже хуже, чем на дворе у Маймуна Таловчи, - говорил лис Тулки своей любимой Корси. - Больной! Совсем-совсем больной! Бетоб - иначе не скажешь. Вот какое теперь у него имя - Бетоб. И я ума не приложу, что с ним делать!
           
            Весь этот "миш-миш", то есть слухи и молва дошли наконец до старушки черепахи Тошбаки.
           
            - Знаю одно средство, - прошамкала она, не высовываясь из панциря. - Отведу беднягу Бетоба в Багишамал - сад северного ветерка. А там уж будь что будет! Надеюсь, жив ещё славный дайди Диван-биби.
ПРЕВРАЩЕНИЕ
            второе
            Сад северного ветерка, или Багишамал
Дорогу в Багишамал найти очень непросто, потому что этот сад скитается по пустыне. Куда дайди Диван-биби, туда и сад Багишамал! Бродят вместе по пустыне. Дайди, в общем-то, и означает "бродяга". А сад всегда за ним поспевает, нога в ногу, вместе со всеми своими деревьями, дорожками и родниками, с павлинами, фазанами и попугаями.
           
            И старушка черепаха Тошбака была родом из этого сада северного ветерка. Но однажды отстала, проспала что ли. И вот уже лет сто, как не видела ни дайди, ни сада. Всё надеялась на случайную встречу. Сказав, что отведёт рыжего ослика в Багишамал, старушка призадумалась: куда идти? В какую сторону? Да и пока они дойдут с её-то прытью, ослик может - говоря грубо, но честно - копыта откинуть. Совсем-совсем Бетоб - больной ослик!
           
            Рассудив так, Тошбака отправила своего давнего соседа фокусника Хамелеона на разведку, чтобы тот выяснил, где в настоящее время расположился сад и как здоровье дайди Диван-биби. Однако фокусник пропал. В пустыне всякое случается. Могли и слопать, несмотря на фокусы.
           
            Следующим посыльным был тушканчик Ука. На редкость осторожный и осмотрительный братец Ука. Он сам вызвался. Старушка Тошбака поджидала его три недели, но - увы! - был тушканчик Ука, и нет тушканчика Уки.
           
            "Такова пустынная жизнь. То густо, то совсем пусто!" - вздохнула старая, мудрая Тошбака и обратилась к осе Ари.
           
            Во-первых, лететь безопасней, чем ползти или прыгать. Во-вторых, у Ари остаётся здесь в норе целый осиный рой - или она вернётся, или её отыщут.
           
            Действительно, Ари прижужжала обратно через два дня на третий. И даже не отдохнув, стала собирать весь свой рой в дорогу. От избытка чувств она так жужжала, что трудно было разобрать, о чём.
           
            Едва добилась от неё Тошбака, что сад Багишамал сейчас совсем неподалёку. Диван-биби здоровее прежнего. И все шлют приветы, включая фокусника Хамелеона и тушканчика Уку, поселившихся в саду. Да и сама Ари немедленно туда летит.
           
            "Где этот несчастный Бетоб?! - суетилась она, заговариваясь. - Целый ослиный, то есть осиный рой не будет долго ждать одного оса, то есть осла! Сейчас его быстро отыщут и пригонят!"
           
            И правда, получаса не прошло, как появился на горизонте рыжий Шухлик. Он шустро скакал, подгоняемый осиным отрядом! Последний раз такое было, пожалуй, давным-давно, когда он вырвался с лисами из плена. А теперь с непривычки дышал тяжело, прерывисто и спотыкался, не различая под ногами кочек.
           
            В светлых его глазах отражалась только пасмурная, несмотря на солнечный день, пустыня. Он вроде бы хотел спросить: "Почему вы меня тревожите?" Но лишь подслеповато глядел на землю.
           
            - Привет, бедняга Бетоб! - сказала старушка Тошбака. - Тебя ожидает дорога. Одолеешь ли?
            - Ничего, - покорно кивнул Шухлик. - Как-нибудь.
            - И тебе даже не интересно, какая дорога? - прожужжала Ари. - Не хочешь узнать, куда и зачем?
            - Наверное, узнаю, если кто-нибудь пожелает объяснить, - отвечал Шухлик, понурив голову.
            - Невероятно! - воскликнула оса, еле-еле сдерживаясь, чтобы не цапнуть ослика. - Какое безразличие!
            Старушка Тошбака тем временем дала Шухлику в путь узелок особенно сочной травы.
            - Это поддержит твои силы! Поклонись от меня дайди Диван-биби. Назови ему все твои имена. И умоляй взять в работники. Понял ли ты меня, бедный Бетоб?
           
            Однако осиный рой так громко жужжал и торопил в дорогу, что вряд ли Шухлик расслышал черепаший шёпот. Высоко подняв над панцирем старушечью головку, Тошбака долго глядела вслед.
           
            А рыжий ослик брёл за осами, как во сне. Когда чуть отставал, жужжание их напоминало гул чёрного одинокого столба, опершись на который Шухлик провёл так много ночей в пустыне. И теперь жалел, что даже не успел попрощаться с ним.
           
            "Ничего-ничего, - думал он. - Я приду к нему, когда почувствую, что умираю".
            Они шли - точнее, ослик плёлся кое-как, а осы роились впереди, будто небольшое грозовое облако, - целый день и ещё ночь. А утром перед ними вырос сад северного ветерка, Багишамал. Он сам приблизился, словно ниоткуда. Будто внезапно появился из-за угла. Хотя, спрашивается, какие углы в пус-тыне?
           
            Сад был в цвету. Весь бело-розовый от абрикосовых, гранатовых и вишнёвых лепестков. А местами - пушисто-жёлтый от кустов мимозы.
           
            Утром деревья зацветали, а уже к вечеру отягощались плодами, хоть урожай собирай. И так каждый день.
            Вокруг цветущих деревьев поднимались, как мощные округлые колонны, густые туи, кедры, кипарисы, пирамидальные тополя, а посередине - один огромный платан. Они будто бы поддерживали над всем садом какое-то особенное небо - ясное и нежное, глубокое и влажное, как чистый колодец.
           
            Сад был и тенист и мягко солнечен. Перекликались попугаи с павлинами и сурки с цикадами, кукушка с кузнечиками и журавли с древесными лягушками. Нашёптывал что-то небесное северный ветерок.
           
            Слышался лепет родника, и журчание ручьёв, и молчание небольшого пруда. Одним словом - оазис.
            Иначе говоря, отрадное, милое сердцу и глазу исключение из правил - чудо! То есть то, чего, по мнению некоторых учёных, быть не может.
           
            Конечно, посреди выжженной за лето пустыни в такое трудно поверить. И очень многие проходили мимо, попросту ничего не замечая.
           
            Осы, не долго думая, всем роем устремились в сад, оставив Шухлика у входа. Собственно, никакого входа и в помине не было - заходи, где сердце укажет. Однако Шухлик сомневался и стоял на слабых ногах, качаемый ветром, а перед глазами его плыли розовые, зелёные, белые и золотые пятна.
           
            В конце концов саду надоело это пустое противостояние, он сам шагнул навстречу, и Шухлик очутился под кронами деревьев, как раз у пруда, на берегу которого сидел маленький лысый человек в тёмно-красном халате. Четыре енота-полоскуна уже постирали какие-то занавески и теперь старательно выкручивали, отжимали.
           
            Ослик подошёл ближе и вздрогнул, настолько этот человек напомнил с виду Маймуна-Таловчи.
           
            - Ах, приветствую тебя, дитя арбуза и дыни! - воскликнул он, поднимаясь.
            И все четыре енота тут же покатились со смеху, бросив занавески в пруд.
           
            - Почему арбуза? - спросил Шухлик, настолько ошарашенный, что невольно заговорил, как Валаамова ослица, по-человечески. - В каком смысле дыни?
           
            - Мой золотой заморыш! В саду Багишамал нет никакого смысла. И толку нет! Хотя есть многое другое. Впрочем, где поклон от старушки Тошбаки?
            "Откуда он знает?" - удивился ослик.
           
            - Запомни, любезный, я всё прекрасно слышу и чую на любом расстоянии, потому что лысый. Волосы, понимаешь ли, мешают - шуршат и заглушают! - подмигнул чудной человек. - Ну, уж коли ты пришёл, то кланяйся и умоляй взять в работники! Иначе - скатертью дорога.
           
            "Так, значит, это и есть тот бродяга - дайди Ди-ван-биби, о котором говорила черепаха, - с тоской подумал Шухлик. - Сад, конечно, прекрасен! В нём хочется остаться. Но сам дайди не вызывает приятных чувств. И правда, как брат родной Маймуна-Таловчи! Не лучше ли вернуться к моему столбу?"
            Меж тем Диван-биби ни с того ни с сего рухнул на колени.
           
            - О, мудрый дальнозоркий господин! - возопил он, звонко шлёпая себя по голове. - Не оставляй меня безутешным! Возьми с собой в то райское место, к тому дивному чёрному столбу, гудящему так сладко день и ночь! Не то сейчас же утоплюсь на горе брату моему, возлюбленному Маймуну-Таловчи!
           
            И он действительно пополз к пруду, а еноты едва удерживали его, вцепившись в полы халата.
           
            - Ах, нет, пустите меня, пустите! - причитал Диван-биби. - Несчастье на мою седую голову! Этот достойный господин, чуть-чуть похожий на осла, даже не пожелал представиться. Ни одного своего имени не назвал.
           
            Беда мне, беда!
           
            И, вывернувшись из халата, в одних небесно-голубых трусах по колено, дайди скорбно, будто кусок глины, бухнулся в пруд. Еноты заголосили на весь сад, прикрыв глаза лапами.
           
            Шухлик совсем растерялся. Точнее, подрастерял тупое безразличие, накопленное в пустыне.
            "Сразу топиться?! - возмутился он. - Как бы не так! Сперва пусть выслушает правду о своём любимом t братишке-живодёре".
           
            И с разбегу кинулся в воду спасать дайди. Сразу запутался в занавесках, брошенных енотами, и пошёл ко дну. Вернее, по дну, потому что пруд оказался мелким.
           
            Промытые глаза различили рядом лысую голову дайди Дивана-биби, подобную нераскрывшейся кувшинке, совсем не похожую вблизи на Маймуна-Таловчи.
           
            То есть для осла, особенно подслеповатого, все люди, если честно, на одно лицо. Но в этом было что-то необычное, успокоительное и притягательное, будто в пучке свежей травы или в мамином вымени, которое Шухлик сосал полгода и запомнил навсегда.
           
            - Ах, наконец помылся золотой заморыш! Как хорошо! - усмехался дайди, пуская изо рта водяные фонтанчики. - А то явился в мой сад, точно безымянный пыльный коврик с проезжей дороги!
           
            Подталкивая друг друга, выбрались они из пруда. Рыжий ослик, весь в тине и ряске, стоял на берегу, словно глиняная расписная игрушка-свистулька, какие продают на базарах.
           
            - Ну, так и быть, - сказал Диван-биби, надевая красный халат, в котором очень напоминал маленький острый перчик. - Раз уж так настаиваешь - едва не утопился! - беру тебя в работники. Садовником. Только свистни разок!
           
            И Шухлик неожиданно лихо свистнул, хоть никогда раньше не пробовал, и отряхнулся всем телом - с ушей до кончика хвоста. Показалось, многое стряхнул. Вроде бы тяжёлая каменная плита упала со спины ч рассыпалась впрах.
           
            - Какой молодец! - воскликнул обрызганный дайди. - Отряхивайся и свисти каждое утро вместе с петухом Хорозом! И ещё одно условие: работать с улыбкой! Чтобы была, как растущий месяц. А если перестанешь улыбаться хоть на минуту, сад уйдёт без тебя. Останешься один в пустыне. Даже свой любимый столб не отыщешь.
           
            И еноты важно бродили вокруг, держа друг друга за полосатые хвосты, кивая и улыбаясь, будто специально показывали, как именно надо.

Скажи: "Кишмиш!"
Диван-биби похлопал Шухлика по спине:
           
            - Ну, держись, золотой заморыш, сделаю из тебя человека!
            Но тот неожиданно упёрся.
           
            - Не хочу быть человеком!
            Очнувшись от пустынной спячки, рыжий ослик с удивлением обнаружил, что нрав у него совсем не покладистый. Наоборот, торчком, в разные стороны, как короткая грива на шее. Он припомнил разом все обиды и всех своих обидчиков. И такая досада поднялась в душе, что хотелось лягаться налево и направо.
           
            - Извините, любезный, - прищурился дайди. - Не знаю, что и сказать. Сделать из вас осла? Да ведь вы и так уже изрядный норовистый осёл! К тому же весьма упрямый! Кайсар-упрямец одно из ваших имён. Верно? А ещё - Танбал-лентяй и Бетоб-больной. Хорошенькая кучка! И где-то глубоко под ней настоящее имя - Шухлик. Хочешь не хочешь, а придётся докапываться.
           
            - А если не хочу?! - помотал головой рыжий ослик.
            Диван-биби развёл руками:
           
            - Дело хозяйское! Но поглядите, умоляю, в этот скромный пруд, говорящий одну только правду.
            Шухлик заглянул краем глаза и увидал неизвестное в природе животное. Горбатенькое, как карликовый верблюд. Угрюмое, как сотня носорогов. Подслепова- тое, как крот. Вислоухое и облезлое. С шакальим злым оскалом.
           
            - И что это?! - отшатнулся он, как от удара плёткой - Моё отражение?
            - От рожи изображение, - вздохнул дайди. - И к сожалению, любезный, рожа ваша. Родная мамочка- ослица не признает! Поэтому, чтобы никого не пугать в саду, чтобы деревья не увядали, надо её, то есть, простите, рожу, хоть какого смягчить. Скажите, пожалуйста, "кишмиш"!
            - Ну, пожалуйста, - неохотно повторил Шухлик. - Кышмыш!
            - Аи! - вскрикнул дайди, отпрыгивая в сторону. -
           
            Боюсь, что вы меня укусите! Или сожрёте, как кошка мышку! Наверное, любезный, вы никогда не пробовали кишмиш, потому что нельзя произносить так зверски название сладчайшего сушёного винограда. Представьте себе этот нежный вкус. Ну, ещё одна попытка!
           
            Ослик старался изо всех сил, но тут вспомнил, к несчастью, о том изюме, который получил за него на базаре хозяин Дурды, и так гаркнул "кижмыж!", что отдыхавшие на берегу еноты едва не лишились чувств.
           
            - Уже значительно лучше! - кивнул Диван-биби, чутко прислушиваясь, как настройщик музыкального инструмента. - Теперь повторите. Но, заклинаю, потише, помедленней, будто вытягиваете сочный, длиннющий корешок из грядки.
           
            Шухлик вдруг ясно вообразил этот корешок и потянул его осторожно, чтобы не оборвать:
           
            - Ки-и-и-ш-м-и-и-и-ш...
           
            И уши сошлись на затылке, обнявшись, как родные братья. А потом подпрыгнули и чуть не улетели, будто два рыжих фазана. Ослик вытаращил глаза - ведь именно так он улыбался давным-давно, когда жил рядом с мамой на родном дворе. И во рту и на душе стало так сладко, будто и впрямь наелся кишмиша!
            Диван-биби вдруг выхватил откуда-то сачок, каким ловят бабочек, и накрыл голову Шухлика.
           
            - Попалась! - воскликнул он. - Уже не упорхнёт! Берегите, берегите её, любезный! Она такая нежная. Носите её с утра до вечера! И спите вместе - милее этой улыбки нет на свете!
           
            Рыжий ослик ещё раз заглянул в пруд. Действительно, очень многое уже изменилось к лучшему. На него смотрела небольшая опрятная головка с круглыми ушками и приятной азиатской улыбкой. Вид, может быть, и глуповатый, но располагающий.
           
            Ослик прищурился, склонился к самой воде. И глазам не поверил - его отражение моргнуло, фыркнуло сквозь усы, махнуло перепончатой лапой, представилось: "Ошна!" - и поплыло к другому берегу, оказавшись обыкновенной выдрой.
           
            Шухлик едва не упустил свою улыбку. Ещё бы чуть, и она уплыла бы за выдрой. Потом опять лови её сачком или на удочку в пруду!
           
            Уже наступил вечер. Первый вечер Шухлика в саду Багишамал. Он и не заметил, как день прошёл, как облетели с деревьев цветочные лепестки, как вызрели ягоды и фрукты.
           
            Там и сям стояли раздвижные стремянки, на которых сидели всякие Божьи создания, собиравшие плоды в корзины. Среди них приметил Шухлик и тушканчика Уку, и фокусника Хамелеона, и енотов-полоскунов, и одного старинного знакомого сурка по имени Амаки, и кукушку Кокку.
           
            - Идите ужинать, любезный, - услыхал он голос дайди. - Горсточка кишмиша поддержит ваши силы.
            Да не забудьте с утра свистнуть вместе с петухами. Ангельских сновидений! Би-би! - прогудел на прощание.
            И Диван-биби куда-то упорхнул, как ночной мотылёк, в своём тёмно-красном халате. Хотя встречаются ли лысые мотыльки? Наверное. В саду Багишамал всякое бывает.

Садовая голова
Как говорится, от работы не будешь богат, а будешь горбат. Шухлик это запомнил ещё с тех времён, когда жил у Маймуна-Таловчи.
           
            Само слово "работа", понятно, происходит от слова "раб". А кто такой раб? Да просто подневольный сирота, вроде рыжего ослика Шухлика, который искренне, всем сердцем ненавидел всякую работу.
           
            Ранним утром, когда деревья только-только зацветали, он свистнул, опередив петуха Хороза, отряхнулся, сгоняя сон, и с улыбкой на морде отправился к пруду.
           
            Неизвестно, спал ли Шухлик с этой улыбкой, но она как-то помялась со вчерашнего дня и напоминала протяжный зевок. Однако настроение всё равно, хоть чуть-чуть, а улучшала.
           
            Веял лёгкий освежающий северный ветерок. Неподалёку бормотал ручей, и к пруду подходили умыться разные обитатели сада, кивая ослику как новому соседу. Особенно любезны были четыре енота и сурок дядюшка Амаки. Так долго и церемонно раскланивались, что у дядюшки закружилась голова, и он шлёпнулся в воду, откуда его живо извлекла выдра Ошна.
           
            Впрочем, попадались и хмурые ворчуны. Например, дикобраз Жайра, стуча длинными иголками, так глянул исподлобья, будто Шухлик спёр у него завтрак. И крыса Каламуш, пробегая мимо, пискнула досадное "рыжий пень" вместо "добрый день".
           
            Ослик и правда стоял как пень, ожидая, когда появится дайди Диван-биби и задаст работу, прикажет, что делать. Время от времени, восстанавливая улыбку, он потихонечку говорил: "Кишмиш".
           
            Уже весь сад был в цвету, и сам день распустился, сладко благоухая, а дайди куда-то запропал. Шухлик обогнул по берегу пруд и прошёлся вдоль ручья, осматривая по пути деревья, кусты и клумбы. Так он достиг родника и увидел, что его почти завалил огромный валун, съехавший с глинистого пригорка. Бедный родник, задыхаясь, еле пускал пузыри.
           
            Шухлик упёрся плечом, поднатужился и сдвинул камень, а затем откатил подальше в сторону. Оглядевшись, он решил, что и сам глинистый холмик здесь совсем ни к чему. Надо его срыть. Вообще расчистить место вокруг родника. Утрамбовать и выложить мелкой галькой.
           
            Так он и провозился до вечера, пощипав на обед кое-какой травы. Между делом заметил: яблони дают такой урожай, что ветвям необходимы подпорки, иначе обломятся. К тому же хорошо бы отвести от ручья каналы-арыки к окраинам сада, где воды явно не хватает.
           
            Уже затемно Шухлик приплёлся к своему стойлу неподалёку от войлочной кибитки дайди Диван-биби, располагавшейся прямо под огромным древним платаном, или чинарой.
           
            Он так уморился, что даже есть не хотелось. Пожалуй, и у Маймуна-Таловчи не каждый день настолько уставал.
           
            Закрыл глаза, ожидая привычную чёрную яму, но всю ночь плыли перед ним розовые деревья и закатное небо, на котором проступала, как растущий месяц, знакомая уже улыбка.
           
            Утром петух Хороз был очень горд, опередив Шухлика. Рыжий ослик с трудом проснулся, но сразу вспомнил, какие у него впереди дела, сколько всего задумано, и так свистнул от всей души, что сад встрепенулся и начал расцветать минут на двадцать раньше положенного.
           
            Каждый день Шухлик находил себе новые занятия в саду. Устраивал затончики и плотины, водопады с фонтанами, замысловато подстригал кусты, так что они напоминали его знакомых - тушканчика Уку, например, или сурка дядюшку Амаки, - прокладывал новые дорожки и убирал опавшие листья.
           
            Если бы его спросили, любит ли он свою работу, Шухлик, наверное, удивился: "Какая работа? От слова "раб"? Никто мной не понукает и не колет палкой в загривок. Что в голову приходит, то и делаю. А это я люблю. Просто моя голова оказалась садовой".
           
            Ему уже не требовалось произносить "кишмиш" для поддержания улыбки. Она так надёжно прилипла, будто резиновая купательная шапочка.
           
            Всё, казалось бы, прекрасно, однако кто-то постоянно вредил Шухлику - прокопанный накануне арык полузасыпан, дорожки сузились и окривели, а водопад совсем не в том месте, где был вчера! Исчезла знакомая вишня, зато неведомо откуда возникли три новых гранатовых дерева. Словом, очень странные садовые происшествия.
           
            Ослик, хоть и улыбался через силу, но так злился на всех без разбору, что начинал порой рычать, как дикий камышовый кот, распугивая павлинов и фазанов.
           
            Выдра Ошна, казалось ему, нарочно мутит воду в пруду. Фокусник Хамелеон дразнится, становясь ярко-рыжим, когда Шухлик рядом.
           
            Тушканчик Ука вообще изображает из себя карликового осла, потому что имеет хвост с кисточкой. Даже дядюшка Амаки слишком уж приветлив, а кукушка Кокку кукует с утра до вечера, как сумасшедшая, назло Шухлику. Все хотят обидеть!
           
            Особенно он подозревал дикобраза Жайру и крысу Каламуш. "Жутко неприятные особы! -думал Шухлик. - От таких всего можно ожидать. Устрою, пожалуй, засаду!"
           
            И вот, когда наступили тихие сумерки, он спрятался в кустах облепихи. Очень удачно - рыжий среди рыжих ягод, не разглядеть. А ему всё было видно, насколько может видеть подслеповатый ослик безлунной ночью.
           
            Неподалёку успокоительно лепетал ручей. Пронзительно вскрикивали павлины, желая друг другу спокойного сна. А попугай Тутти, как обычно, мурлыкал колыбельную всему саду. Какие-то смутные тени порхали среди деревьев. И просыпались светлячки, не дававшие, к сожалению, достаточно света.
           
            "Хорошо бы поставить несколько фонарей", - решил Шухлик и вдруг услышал осторожные шаги по тропинке вдоль ручья. Кто-то - наверное, с дурными намерениями - подкрадывался к фонтану, строительство которого ослик закончил на днях.
           
            И наконец, проступила во тьме мрачная фигура. Не раздумывая, дико рыкнув, Шухлик, как типичный хищник, выпрыгнул из кустов. Запнулся о камень или корень и врезался со всего маху в ближайшее дерево, осыпавшее его спелыми гранатами.
           
            Голова сразу опустела, позванивая, будто сухой бамбук. Скорее она напоминала безмозглый пень, на который присел светлячок, потому что на лбу разгорался "фонарь". И кружилась-кружилась, как проворная юла. В таком состоянии, как ни странно, многое новое хорошо входит в голову и застревает там навсегда.

Сквозь звон в ушах донёсся голос дайди Дивана-биби:
           
            - Ах, мой драгоценный садовник! Ещё немного, и вы бы меня пришибли. Откуда такая свирепость? И на кого это вы охотитесь? Тут охота запрещена!
           
            - На вредителей, - пробормотал рыжий ослик, краснея от гранатового сока. - Путают всё, мешают...
            - Сожалею! - вздохнул Диван-биби. - Но вы, фонарь моей души, забываете, что я - дайди-бродяга.
           
            И сад мой тоже - скиталец! Он не стоит на месте, а кочует со мной. Поэтому всё в нём преображается день ото дня. И пруд меняет очертания, и ручей - русло, и тропинки - направление. А крыса с дикобразом тут вовсе ни при чём!
           
            В кронах деревьев, вперемешку со светляками, мелькали звёзды, тоже небесные скитальцы. Ничего в этом мире не стоит на месте. А если останавливается, то умирает.
           
            - У вас, милейший, чудесная садовая голова, а вы тратите её на всякие глупости. Крысы, дикобразы, засады с фонарями,- говорил дайди, и голос его удалялся. - Хотя могли бы выращивать потихоньку свой собственный сад!
           
            - Как это? - спросил Шухлик, стараясь поспевать за голо-сом.
            - Да так! Очень просто! - воскликнул Диван- биби. - Эти звёзды свидетели, - поднял он глаза, - что много лет назад я жил посреди голой пустыни! Ни деревца, ни кустика! Ну, может, пара телеграфных столбов.
           
            Потому что, скажу по секрету, и в сердце моём и в душе была пустыня. Сахро - такое это жёсткое, сухое и безводное слово. А теперь, любезный, как видите, - сад Багишамал! - развёл он руки. - И внутри меня - сад. И вокруг меня - сад. Любой может зайти, напиться из родника и посидеть в тени.
           
            Тихо шелестели в ночи деревья под северным ветерком, будто вторили словам Дивана-биби. А Шухлик навострил уши на садовой своей голове, чтобы ничего не пропустить. Ведь не так уж часто доводится послушать человека, за которым, как верная собачка, ходит целый фруктовый сад.

Корзинка с чувствами
Впрочем, наяву ли всё это происходило, точно не известно. Кажется, Шухлик лишился чувств, стукнувшись о гранатовое дерево. Более того, потерял улыбку и сразу отстал от сада.
           
            Несчастный и жалкий брёл он опять по пустыне, собирая, как грибы в корзинку, свои потерянные чувства. Сад Багишамал виднелся неподалёку, но никак не удавалось нагнать его. И Шухлику было так одиноко, что хотелось высказать все печали.
           
            - Горе мне, горе! - сокрушатся он, оглашая пустыню воплями. - Я самый злополучный и невезучий из всех ослов: никому не нужен, никто меня не любит!
           
            - Стыдно так говорить! - не выдержал сад Багишамал. - Тебя любит мама-ослица и лисы, которых ты освободил из плена! Разве этого мало? А ещё тётка Сигир, дядька Бактри и кошка Му-шука.
           
            Но Шухлик не успокаивался:
           
            - Эх, я самый глупый и бездарный осёл на свете! Ничего у меня не получается! Ни на что я c годен, только камни возить!
           
            - Какая чепуха! - отвечал Багишамал. - Ты так умело, так хорошо ухаживаешь за мной! Тебе по силам вырастить среди пустыни свой сад, с которым будешь неразлучен, как черепаха Тошбака со своим домиком.
           
            Каждый способен стать оазисом, куда со всех сторон приходят путники - напиться воды, послушать её журчание и просто отдохнуть в тени деревьев.
           
            Шухлику безумно захотелось вырастить собственный сад, цветущий по утрам и дающий плоды к вечеру, - в своей душе и вокруг себя.
           
            Он понял, что давно об этом мечтал!
           
            Тогда он заберёт маму у хозяина Дурды, чтобы никогда больше не расставаться и жить в своём саду, бродя с ним по миру, принимая в нём уставших путников и странников. Как хорошо им будет вместе - маме, Шухлику и саду!
           
            Вот его цель - вырастить сад в душе и вокруг себя л жить в нём вместе с мамой! А ведь недаром слова "исцеление" и "цель" растут из одного корня. И ещё "целый", что означает здоровый! Конечно, вряд ли больной и хилый достигнет своей цели.
           
            Мечта порхала перед Шухликом, как прекрасная крылатая ослица, то отдаляясь, то приближаясь!
            С чего же начать? Возможно ли на самом деле вырастить такой сад? И хотелось бы в это поверить, да трудно было. Шухлик очень сомневался в своих силах. Одно дело - таскать тяжёлые камни, рыть арыки и прокладывать новые дорожки. Тут нужна внешняя сила, мышечная. А для взращивания собственного сада - внутренняя, какая-нибудь подмышечная, которая находится, видимо, в душе.
           
            Ещё вопрос: есть ли у ослов душа? Наверное, у хороших, достойных она есть, а у завалящих, вроде Шух-лика, - нету. Или просто спит глубоким сном?
           
            И тут он почуял, как зыбучие пески расступаются под ногами, затягивают в бездну, имя которой - неуверенность. И вот уже лишь голова торчит на поверхности.
           
            - Да что ты в самом деле?! - вытащил его за уши подоспевший Багишамал. - Подумай своей садовой башкой, может ли одна дождевая капля быть хуже или лучше других капель? Каждая по-своему хороша. Так и ты - единственный и неповторимый рыжий ослик. Поверь в себя, и всё одолеешь!
           
            Действительно, Шухлик разбежался и легко перепрыгнул зыбучие пески, очутившись на твёрдой почве. Он уже собрал довольно много потерянных чувств - целую корзинку с верхом.
           
            - Выброси оттуда поганки, то есть все дурные чувства, - посоветовал Багишамал.
            "Собирал-собирал, а теперь выбрасывать? - задумался ослик. - Как-то жалко. Всё-таки, какие бы ни были чувства, а свои, не чужие".
           
            - Если хочешь вырастить сад, - настаивал Багишамал, - освободись для начала от трёх "3" - злости, зависти и злословия! Слышишь, как звонко зуззат, или жужжат, точно навозные мухи. От них прежде всего тебе самому дурно. Они и солнечные дни превращают в пасмурные.
           
            Сохрани только добрые чувства, которые создают оазисы в пустыне! С ними ты всемогущ - любые препятствия рассыпятся перед тобой в прах.
           
            "А если в корзинке одни поганки да мухи? - испугался Шухлик. - Всё выкину и останусь совсем бесчувственным ослом. Стыда не оберёшься!"
           
            - Знаешь ли, никто не рождается злым и грязным, - снова донёсся садовый голос. - Однако в мире есть зло и грязь. Они проникают в тебя незаметно, как пыль. Как песчинки, которые тащит с собой ветер-суховей, нанося целые барханы. Но если в душе добро и любовь, ты защищен, будто бы вокруг тебя густой сад.
           
            Подумай, ты живёшь на этом свете, что само по себе чудесно. Не это ли причина для радости?
           
            - Легко сказать! А у меня от этой жизни всё ноет и поскуливает внутри, - вздохнул Шухлик. - Сплошные преграды и загвоздки - ни обойти, ни объехать!
           
            Сад Багишамал был совсем рядом, рукой подать. Казалось, склоняется и заглядывает в глаза рыжему ослику. Шелестит каждым листочком и каждой травинкой, пытаясь втолковать что-то очень важное:
           
            - Все загвоздки в твоей голове. Хотя бы сделай вид, что очень счастлив! И это будет первый шаг. Попробуй измениться и думать только о хорошем. Тогда и жизнь твоя переменится к лучшему. Ты сможешь управлять ею, как велосипедом.
           
            Шухлик покачал головой:
           
            - Да вряд ли я так смогу! И на велосипеде сроду не сидел. Один раз только и видел, когда меня на него обменяли.
            - Займись-ка собой, любезный садовник! - воскликнул сад Багишамал. - Ты убираешь опавшую листву, присматриваешь за моими тропинками и родником. День ото дня я лучше, чище. Так последи и за своими мыслями, и за своей душой, и за своим телом! Им так же, как саду, необходимы забота и внимание.
           
            - Ах, некогда мне! - махнул ослик и хвостом, и ушами. - Времени не хватает.
            Багишамал зашумел, как от порыва ветра:
           
            - Значит, учтивый дурень, тебе некогда жить! Имей в виду, "не-ког-да" - очень длинное слово! Бесконечное! И тянется до самой смерти, цепляясь за тебя когтями! А "времени не хватает" - так обычно говорит твоя лень!
           
            - Да разве я лентяй! - возмутился Шухлик, едва не рассыпав из корзинки оставшиеся добрые чувства. - Тружусь с утра до вечера!
           
            - О, лень так разнообразна! Столько видов и подвидов! У каждого своя собственная лень, - разъяснял Багишамал. - Матушка-лень, тётушка-лень и бабушка лень. Есть, как ни странно, даже дядюшка-лень. Понятно, что жалко гнать от себя таких близких родственников!
           
            Ослик заинтересовался:
           
            - А у меня какого вида? Бабушка или тётушка? Крупная или мелкая?
            - Одному лень мешает бегать, другому ходить. А третьему и сидеть-то лень, - продолжал сад. - У кого-то она размером с комара. Хлопнешь, и нету! А может быть такая, которую и лопатой не пришибёшь. Твоя хорошо известна - братец-лень по имени Танбал. И похоже, он очень велик!
           
            Шухлик сразу увидел братца Танбал а. Ох, до чего толстый, неповоротливый и равнодушный, как бегемот. Вот разлёгся на дороге и не позволяет ослику заняться собой. Даже не даёт в сад войти, который все-г о-то в двух шагах. Возможно ли договориться с Тан-балом или придётся бороться?
           
            - Разрешите пройти, - вежливо попросил Шухлик.
            Но Танбал и ухом не повёл. Глаз не приоткрыл.
           
            - Прочь с дороги! - крикнул тогда рыжий ослик. Ни ответа, ни привета! Лежит братец-лень, как бревно.
            Шухлик упёрся плечом, лягнул копытом и спихнул его в канаву. Очухался наконец Танбал. Заворчал, заёрзал, норовя из канавы выползти.
           
            - Так легко от меня не избавишься! - пыхтел он и сопел. - Эй, запомни, куда бы ты ни отправился, сорок дней буду на твоём пути! И посмотрим ещё, кто кого!
           
            "Ну и братец у меня! От такого натерпишься!" - подумал Шухлик.
            Вошёл в сад Багишамал - и очнулся под гранатовым деревом.
           
            Уже рассвело. Рядом сидел тушканчик Ука, разглядывая "фонарь" на лбу рыжего ослика.
            - Откуда такая прелесть? - спросил он.
            - Бодался вот с этим деревом, - честно ответил ослик. - Довольно-таки весело! Быстро засыпаешь и видишь поучительные сны.
            - Везёт некоторым! - сказал Ука и ускакал по своим делам.
           
            "Какой милый тушканчик, - подумал Шухлик. - И хвост у него с кисточкой, как у меня!"
            Оглядевшись, он заметил рядом пустую корзинку. Все добрые чувства, которые там оставались, вернулись обратно к Шухлику. Вместе с улыбкой. В общем-то, он прекрасно чувствовал себя этим утром, будто освободился от кучи мусора, мешавшей видеть, слышать и дышать.
           
            Мимо, постукивая иголками, проходил угрюмый дикобраз Жайра. Шухлик кивнул ему:
           
            - Привет! Доброе утро!
           
            И дикобраз вдруг расцвёл, как диковинный цветок, вроде огромного репейника. Начал шаркать ножками и похрюкивать:
           
            - Привет! Рад вас видеть! Утро очень доброе! - Глядел он, правда, исподлобья, но такая уж физиономия у дикобраза. Иначе глядеть не может.
           
            Шухлику хотелось улыбаться всем подряд и говорить: "Доброе утро!" А потом: "Добрый день" и "Добрый вечер". Он скакал по саду, как тушканчик Ука, помахивая хвостом с кисточкой. И едва не наступил на крысу Каламуш, которая, принюхиваясь и чихая, сновала меж деревьями с узелком на спине, будто собралась в дальнюю дорогу.
           
            - Здравствуйте! - крикнул Шухлик. - Добрый день!
            Крыса вздрогнула и поднялась на задние лапы.
           
            - Прощай, рыжий пень! - ухмыльнулась она. - Я покидаю этот паршивый сад - здесь слишком чисто для меня. А поблизости есть подходящее местечко.
           
            Ещё накануне Шухлик, если бы и не сказал, то непременно подумал: "Какая противная крысина!" Однако теперь, расставшись с дурными чувствами, он спросил:
           
            - Хотите, подвезу?
            - Ты что, в самом деле такой улыбчивый болван? - огрызнулась крыса. - Или просто придуряешься? - Оскалилась и заспешила прочь из сада Багишамал, попискивая на ходу: - Дурень, скотина и обалдуй!
            - Прощайте, - ответил Шухлик и на минуту погрустнел, задумался: не стоило ли сохранить в корзинке хотя бы парочку поганок или навозных мух?
           
            Конечно, нелегко становиться с каждым днём лучше, хоть на куриный шажок. Но всё же стоит попробовать. Это так приятно и празднично! Ощущаешь, что не только ты, но и весь мир вокруг стал чуть-чуть поучше. Ну самую малость. На дне корзинки.

Прощальный день
Нет-нет, Шухлик ни с кем больше не собирался прощаться.
            Все были ему приятны. Как славно кукует без умолку кукушка Кокку! А до чего же умелый фокусник Хамелеон - то жёлтый, то рыжий, то фиолетовый! И сурок дядюшка Амаки так любезен, будто всю жизнь обучался хорошим манерам. Ну, и выдра Ошна тоже славная сестричка - любо-дорого поглядеть на её фигурное плавание.
           
            "Чудесно, - прислушивался к себе ослик, - когда на душе нет злости! Так легко и чисто, будто только что искупался в пруду".
           
            На берегу сидел, как красный перчик, дайди Диван-биби. Он возился в сырой глине, ловко вылепливая небольшие фигурки людей и животных, точь в точь настоящие. Кого-то они напоминали Шухлику.
           
            - Давненько не виделись, - сказал дайди. - Кажется, за прошедшую ночь вы здорово изменились, мой дорогой садовник! Не считая "фонаря" во лбу, заметен и внутренний свет, который лучится из ваших подслеповатых глаз. Что же случилось?
           
            Шухлик не знал, как всё объяснить. Рассказывать о корзинке с чувствами? О беседе с садом Багишамал? Да то ли было это, то ли не было!
           
            - Мне кажется, - потупился ослик, - что я как-то очистился. Даже вижу яснее.
            - Прекрасно! - воскликнул дайди. - Как интересно! Наверное, и память у вас прояснилась. Приятно, думаю, вспомнить хозяина Дурды, продавшего вас на базаре. Доносчика козла Таку. И уж конечно, добросердечного Маймуна-Таловчи, с которым вы были, как говорится, не разлей вода!
           
            Шухлик не ожидал такого подвоха. Особенно сегодня ему меньше всего хотелось бы думать о тёмном, мрачном прошлом. И горло перехватило, и голова помутилась от былых обид и оскорблений. Он услышал знакомое жужжание навозных мух. Вот они, тут как тут! Добрались из пустыни. Облепили ослика. И солнечный день обернулся пасмурным.
           
            Шухлик стряхнул мух, но они кружились рядом, не оставляя его в покое. Подоспели на помощь еноты-полоскуны, размахивая полотенцами. Ну никак не удавалось разогнать этот мушиный рой. На редкость приставучие отборные насекомые!
           
            - Оказывается, не так-то просто освободиться от дурных чувств и помыслов, - заметил Диван-биби и протянул глиняное изваяние, в котором Шухлик сразу признал Маймуна-Таловчи. - Пожалуйста, он в твоей власти! Делай с ним что хочешь.
           
            Понятно, ослик с превеликим удовольствием растоптал бы этого глиняного болванчика! Да только неловко было крушить искусную работу. Ведь сам Диван-биби старался, лепил.
           
            - Легче всего разбить и растоптать, - согласился дайди. - Не слишком приятная персона! Но поверь старому бродяге - Маймун-Таловчи тоже Божье создание, и где-то глубоко в душе у него должен быть свет.
           
            - Вряд ли, - возразил Шухлик и едва не проглотил особенно назойливую муху.
           
            - Конечно, сама душа одичавшая, - вздохнул Диван-биби. - Заброшенная, позабытая хозяином. Вроде одинокой и глупой крысы Каламуш, которая бежит сейчас с узелком по пустыне. Мне жалко эту глухую и слепую, заблудшую душу! Она страдает, как безногий инвалид, до которого никому нет дела.
           
            И Шухлика вдруг охватила жалость, вытеснявшая злость и обиды. Он даже погладил глиняного болванчика по голове, отчего тот преобразился, похорошел, чуть ли не озарился изнутри.
           
            - Знаешь ли ты, что такое прощение? - спросил дайди. - Это чудесное исцеление, избавление и помилование! Не только для того, кого простили, но, в первую очередь, для того, кто простил. Если в тебе есть сочувствие, иначе говоря, прекрасное соцветие из добрых чувств, ты способен простить.
           
            Диван-биби расставил перед осликом знакомые фигурки. Кроме Маймуна-Таловчи тут были прежний хозяин Дурды, предатель-козёл Така, хозяйка Чиён и надменный вождь сайгаков Окуйрук.
           
            Ослик с грустью разглядывал их. "Они не ведали, что творили", - подумал Шухлик. Скорее, услыхал эти древние-древние, немногим младше Валаамовой ослицы, слова, долетевшие неизвестно откуда.
           
            Злость и обиды его исчезали, испаряясь, как грязные лужи под солнцем. И навозные мухи сразу сгинули, будто и не было.
           
            - В этом мире нет совсем плохих и пропащих, - говорил меж тем Диван-биби, передвигая так и сяк фигурки. - Хотя много потерянных, которые не знают, куда идти. Бродят в дремучем лесу или в бескрайней пустыне.
           
            Огрызаются и нападают первыми. Страдают, не понимая этого. Кусаются, потому что сами боятся - дрожат от страха, переполнены страхом. Только покажи им, что не робеешь и не злишься. Дай понять, что просто жалеешь, даже сочувствуешь, и всё изменится. Прежде всего для тебя!
           
            Шухлику вновь стало легко, как утром, когда он только что очнулся под гранатовым деревом. Да нет - намного легче!
           
            Пожалуй, мог бы вспорхнуть, чуть оттолкнувшись копытами. Он был переполнен соцветием добрых чувств, как воздушный шар горячим дымом, - вот-вот полетит!
            Диван-биби, придерживая его за хвост, остерегал:
           
            - Такое состояние надо беречь и охранять! Каждый Божий день быть на страже, прислушиваться к себе, чтобы не растерять его. Состояние прощения дороже сундука с золотом. Погляди-ка, любезный садовник, во-о-он туда, - кивнул он в сторону родника.
           
            Прямо посреди лужайки, которую Шухлик вчера подстригал, неожиданно выросли и уже цвели пять новых деревьев - яблоня, груша и три вишни. Привыкший вроде бы к садовым причудам, ослик диву давался: откуда вдруг, да так быстро?
           
            - Это твои собственные деревья, - улыбнулся дайди. - Первые в будущем саду! Видишь, какие чудеса творит прощение.
           
            Шухлик не удержался и поскакал, высоко подлетая, перебирая в воздухе ногами, к своим деревьям. Хотелось понюхать их, потереться о стволы, взрыхлить землю у корней.
           
            - Запомни крепко: всё в твоей власти! - звучал в ушах голос Дивана-биби, хотя сам он оставался на берегу пруда. - Смотри на жизнь, как художник-творец смотрит на бесформенную глину, из которой можно вылепить, что пожелаешь. Ты созидатель свой жизни, своей судьбы!
           
            Или это сад Багишамал опять заговорил с Шухли-ком? Впрочем, какая разница, если дайди и его сад - одно целое. Как и рыжий ослик со своими первыми деревьями, выросшими в день прощения. 

Превращениe третье
            Сорокадневная война
Шухлик всех приглашал поглядеть на свои деревья. Они так буйно цвели, невозможно глаз оторвать.
            Однако к вечеру ничего не уродили - ни яолока, ни груши, ни вишенки. Оказались пустоцветами. Шухлик понимал, что это он виноват, а не деревья. На урожай попросту не хватило сил в его душе. То есть веры в свои силы.
           
            На другое утро, едва солнце приподнялось над пустыней и заглянуло в сад, разнёсся повсюду дурной какой-то, заунывный вой, будто предупреждение о бомбёжке. Петух Хороз до того растерялся, что позабыл кукарекнуть. Вообще сад Багишамал притих и даже расцвёл позднее обычного. Все его обитатели ходили вялые, словно не выспались.
           
            Этот долгий вой, как привязанная к Шухлику натянутая резинка, вытаскивал его в пустыню. Нехотя, с тяжёлым сердцем вышел он из сада и сразу понял, в чём дело.
           
            Толстый, огромный, бегемотоподобный Танбал,
            братец-лень, звал сразиться, помериться силами. Страшно было глядеть на него. И непонятно, с какого бока подойти. То и дело он менял обличье. Откуда-то вдруг вырастали щупальца, как у спрута. А в следующий миг Танбал расползался по песку, как чёрное ежевичное желе.
           
            Шухлика одолевали сомнения. Ему ещё не доводилось сражаться. Он был вполне мирным, а не воинственным осликом.
           
            - Ну что, испугался?! - оглушительно, как десяток паровозов, пыхтел Танбал. - Сдаёшься? Тогда бери меня с собой в сад! Заживём вместе!
           
            Конечно, Шухлик не мог такого допустить - привести в Багишамал чудовищную образину.
            Он заржал не своим голосом и бросился на Танба-ла, пытаясь ударить копытом туда, где виднелись маленькие сонные глазки. Однако братец-лень неожиданно ловко увернулся. И Шухлик почувствовал, что вновь увязает в зыбучих песках неуверенности. Они затягивали быстро. Сковали ноги и уже щекотали живот.
           
            - Могу тебя спасти, - подмигивал Танбал, очень довольный, что удалось заманить в ловушку. - И будем неразлучны!
           
            "Нет уж, - думал Шухлик. - Лучше погибнуть! Всё равно рядом с таким уродом - это не жизнь, а сплошное мучение".
           
            Так бы и пропал без следа бедный рыжий ослик в зыбучих песках, если бы не кукушка Кокку, наблюдавшая за ним с вершины платана. Она раскуковалась на весь сад, созывая подмогу. Первыми подоспели четыре енота-полоскуна и сурок дядюшка Амаки.
           
            Хорошо, что у енотов оказалась с собой бельевая верёвка. Дядюшка Амаки осторожно подполз к тонущему Шухлику и привязал верёвку за хвост.
           
            - Выдержит ли? - волновался сурок.
            - Верёвка-то крепкая! - отвечали еноты. - Не беспокойся!
            - Меня тревожит хвост! - нервничал дядюшка.
            - Да тащите уже! - воскликнул Шухлик, отплёвываясь песком, подступившим к морде. - Я же не ящерица, хвостами не швыряюсь!
           
            Крепкие ребята еноты впряглись, поднатужились и, кряхтя, будто четыре маленьких трактора, выволокли ослика из песчаной западни.
           
            Оставалось признать, что первая схватка проиграна.
            Притворившись зрелой тыквой в очках, Танбал сидел неподалёку - потягивался и зевал, словно на скучном, утомительном спектакле, где всё заранее известно.
           
            - До завтра, родной! - помахал он пухлой ручкой. - На прежнем месте! А если не придёшь, сам пожалую в гости!
           
            По дороге в сад дядюшка Амаки недоумевал:
            - Чего ты с ним связался? - спрашивал, заглядывая Шухлику в глаза. - Кто он такой, этот овощ? Или он фрукт? Вот мой совет: плюнь, и забудь о нём!
           
            Ослику не хотелось ни с кем разговаривать - настолько он был огорчён, унижен и подавлен. Пришёл к своим деревьям и чуть не заплакал. Они не зацвели сегодня, а пожелтели, увядая.
           
            "Не утопиться ли? - мелькнула мысль. - Да вряд ли получится - выдра Ошна спасёт!"
            В таком печальном настроении застал Шухлика на берегу пруда дайди Диван-биби.
           
            - Би-би! - приветственно погудел он. - Би-и-и-би! Но ослик только кисло, через силу улыбнулся.
            - Анал-манал! - сокрушённо воскликнул дайди. - Опять двадцать пять - за рыбу деньги! Конечно, у меня есть напиток из трав, снадобье, которое поможет тебе в сражении, но это будет временный успех. Ты сам должен победить Танбала - раз и навсегда! А для этого нужен стойкий характер. У твоего дедушки, кстати, характер был хоть куда!
           
            - Какой дедушка? - удивился Шухлик. - Я не слышал ни о каком дедушке.
            - Сейчас не о нём речь, а о характере, - сказал Диван-биби, покачав строгим пальцем. - Ты хоть понимаешь, что это такое? Может, у тебя его вообще нету? Шухлик подумал и согласился:
            - Похоже, что вообще...
           
            Характер представлялся ему в виде двуручного меча или тяжёлой дубины, которой легко отдубасить Танбала. А ничего подобного у ослика отродясь не имелось.
           
            Тут уж и Диван-биби на время призадумался, поглаживая лысую голову.
            - Значит, придётся выковать. Крепкий и надёжный. Нержавеющий, - вздохнул он.
           
            И внимательно поглядел на Шухлика, вроде бы соображая, удастся ли на самом деле выковать и приживётся ли такой твёрдый у ослика. Может, нужен помягче? Ну, как переспелая дыня.
           
            - Характер, любезный садовник, - это особенные свойства души, которые или помогают жить или мешают.
            Диван-биби поднялся, направляясь к своей кибитке под огромным платаном, а за ним и Шухлик.
           
            - Настоящий твёрдый характер ощущает себя в долгу перед жизнью, - продолжал рассуждать дайди. - Он знает, что своим рождением обязан жизни, и благодарен ей. И ясно видит, как она прекрасна.
           
            Отбросив войлочный полог кибитки, Диван-биби пригласил Шухлика зайти. Ослик сразу увидел небольшую наковальню и молот.
           
            - С таким характером беспокойно, зато весело, - говорил дайди, раскладывая по наковальне какие-то камешки, листья и кору платана, цветок граната, верблюжью колючку и глину из пруда. - Само слово "характер" пришло к нам из древнегреческого языка, в котором означало "чеканщика".
           
            Как известно, чеканщик, нанося рисунок, царапает металл, бьёт молоточком. Так и характер царапает душу, пробуждает, не позволяя ей дремать. Заставляет радоваться каждому новому дню и не унывать в любой беде.
           
            Он достал щипцами из очага раскалённый уголёк и тоже бросил на наковальню, а затем примерился, сощурив глаз, и звонко ударил молотом, так что всё окуталось дымным облаком, в котором скакали и сверкали разноцветные искры.
           
            Шухлику показалось, что искры вместе с горьковатым дымом проникли в него. Разгораются внутри. Согревают и оживляют. Сердце или душу? Сразу не поймёшь. Он закашлялся, чихнул и, выскочив из кибитки, остановился под платаном.
           
            Такого могучего дерева он никогда не видел. Ещё вчера почему-то не замечал. Пожалуй, чтобы охватить его, потребуется круг из дюжины ослов. А до вершины - ну, никак не меньше сотни! И то, если считать с вытянутыми хвостами.
           
            Шухлик прислонился к платану, испытывая внезапный восторг оттого, что и он, рыжий ослик, - маленькая часть громадного неизмеримого мира, в котором жутко любопытно жить. В этом мире всему и каждому есть место и нет ничего лишнего. Уж если родился ослик по имени Шухлик, значит, он нужен здесь. Только бы понять, для чего? Наверное, чтобы жить без тоски и уныния, а с благодарной улыбкой.
           
            То ли Дивану-биби удалось одним ударом молота выковать приличный для ослика характер, то ли платан передал ему тысячелетние мудрость и мощь? Так или иначе, но Шухлик ободрился и разом поверил в себя, в свои силы.
           
            "Нынешнее поражение - сущий пустяк! - размышлял он, прогуливаясь от дерева к кибитке и обратно. - Оно даже полезно, поскольку научило не лезть в западню из зыбучих песков. Завтра я покажу Танбалу новый победоносный характер! Только бы во сне его не растерять".
           
            Из кибитки вышел дайди Диван-биби. Почесал Шухлику ухо и шепнул:
           
            - Ты должен знать, любезный садовник, что Танбал, братец-лень, - родственник самой смерти. Будь смотрителен и не угоди в его липкие лапы.
           
            На следующее утро Шухлик, не дожидаясь призывного воя Танбала, сам свистнул, разбудив сад, и отправился на поле боя. Небо уже порозовело, а серая пустыня замерла перед восходом солнца. Братец-лень ещё дремал, устроившись на песчаном бархане. Трудно было различить, где кончается бархан и начинается сам Танбал.
           
            Почуяв ослика, он заворочался. И стало понятно, никакого бархана нет. Один сплошной Танбал! Со вчерашнего дня вырос втрое. Какой-то сухопутный кит-кашалот с панцирем на голове! А пасть такая, что туда поместится десяток верблюдов.
           
            Однако новенький твёрдый характер не позволял Шухлику размякнуть и усомниться в победе. Перепрыгнув зыбучие пески, он стремительно зашёл в тыл Танбалу. И увидел, что спина его и зад совершенно не укреплены - дряблые и беззащитные, как рыбье заливное.
           
            "В атаку!" - скомандовал характер, сверкая в глазах Шухлика подобно острому клинку.
            И рыжий ослик налетел на Танбала, как храбрый кавалерист. О, как он лягался и бодался! Толкался, пинался и кусался! Хлестал хвостом и ушами! Топтал и грыз!
           
            Вряд ли кто-либо на всём белом свете выдержал подобный натиск.
            Братец-лень никак не ожидал такого скорого манёвра-простого, но хитроумного. От внезапного яростного нападения с тыла он ошалел и замер, как в столбняке. Чтобы развернуться и дать отпор, ему бы потребовалось полдня. Но Шухлик не терял ни минуты, дробя Танбала на мелкие кусочки. И вскоре одна лишь башка отворяла пасть, завывая о пощаде.
           
            Шухлик пнул её, и голова, бессильно щёлкая зубами, цепляясь за верблюжьи колючки, покатилась по песку. Она быстро усыхала, как-то убавлялась, пока не превратилась в маленькую щучью головку.
           
            Отряхнувшись, рыжий ослик направился к саду. Он возвращался с победой! И никакого изнеможения или лёгкой усталости после битвы... победа всё вытесняла. Шухлик нёс её гордо, как первоклассник букет в школу. Глаза сияли. Уши обнимались. И кисточка на хвосте распушилась, словно мимоза.
            Однако сзади долетело какое-то змеиное прерывистое шипение:
           
            - Ещ-щ-щё увидимся. Наш-ш-ш-а война не на ж-ж-ж- изнь, а на с-с-с-мерть...
            - Не сомневаюсь! На этом свете, Танбал, нам с тобой не ужиться! - крикнул Шухлик, оглядываясь.
           
            Сейчас он с превеликим трудом смог бы представить себе того одинокого и несчастного, равнодушного рыжего ослика, скитавшегося в пустыне и бормотавшего: "Ничего". Или того, который совсем недавно скулил и плакал, жалуясь на жизнь саду Багишамал. Даже вчерашний, едва не утонувший в зыбучих песках неуверенности осёл, казался Шухлику посторонним, мало знакомым.
           
            И тут он услышал, что кто-то на самом деле скулит в ближайшей ямке под белым, как кость, кустом саксаула. Заглянул и увидел шакала, а именно настырного Чиябури, любителя укусить за хвост. Впрочем, теперь ему было явно не до хвостов! Настолько облезлый и худой, что страшно поглядеть. Хныкая и плача, шакал Чиябури зализывал перебитую лапу.
           
            Конечно, он не узнал рыжего ослика. Но зарычал на всякий случай, хотя и рычание это больше напоминало стон.
           
            Шухлик присел рядом:
            - Послушайте, бедняга! Может, это странно будет выглядеть, но забирайтесь ко мне на спину! Я отвезу вас в сад, где есть вода и пища. Там вы поправитесь, а здесь погибнете.
           
            Как ни плох был шакал Чиябури, а взвизгнул из последних сил:
            - Чтобы меня, хищника, вёз какой-то травоядный осёл?! Вся пустыня содрогнётся от смеха! Да лучше сдохнуть!
           
            Шухлик, ничуть не обижаясь, заметил:
            - У вас, похоже, твёрдый характер, но он мешает вам жить. Не начихать ли, кто чего скажет, засмеётся или содрогнётся? Стоит ли из-за этого умирать?
            - Впервые слышу столь благоразумные речи, - тявкнул шакал. - Пожалуй, вы кругом правы...
           
            Озираясь и поскуливая, он неловко вскарабкался на спину ослика и притих, вконец измученный. Наверное, впервые в истории, начиная с самых древних времён, осёл вёз шакала. Впрочем, это выглядело вполне нормально, по-человечески, в лучшем, душевном смысле слова.
           
            Шухлик ступал осторожно, стараясь не тревожить перебитую ногу Чиябури. Шакал часто и горячо дышал ему в ухо.
           
            - Помилуйте, - прошептал он, - но не тот ли вы полудохлый осёл, которому я когда-то чуть не откусил хвост?
            У меня особый прикус, и след его приметен.
            - Тот, да не тот! - отвечал рыжий ослик, подходя к пруду.
            - Утопите? - обречённо спросил шакал. Сгрузив его на берег, Шухлик покрутил хвостом в воде, вызывая выдру Ошну:
           
            - Лежите спокойно! Здешняя медсестра перевяжет ногу водорослями и смажет целебной глиной. Через неделю будете прыгать, как щенок. Выздоравливайте, а мне пора!
           
            Шухлик спешил взглянуть на свои деревья. Ещё издали он заметил, что все ожили, позеленели и покрылись бело-розовыми воздушными цветами. Вообще-то он наперёд знал, что так и будет. Просто верил.

Не на жизнь, а на смерть!
Войны бывают очень долгими. Например, известна Столетняя война. Вообще трудно вообразить, как это можно двум соседним народам воевать сто лет подряд - целый век. Однако воевали по глупости.
           
            Мало того, есть случаи, когда воюет меж собой один и тот же народ, разделённый надвое только словами и мыслями. Такие гражданские войны - верх глупости.
           
            Но всё-таки есть войны более или менее умные - освободительные! Против захватчиков.
            И многие люди воюют сами с собой, пытаясь освободиться от того, что им в себе противно, что захватило, поработило и не даёт житья. День изо дня сражаются, то проигрывая, то побеждая.
           
            В общем-то это справедливые войны. Хотя они могут длиться всю жизнь, поскольку сложно раз и навсегда избавиться от мерзкого рабства. Часто оно уходит в подполье. А потом, едва расслабишься, начинает партизанить, мелко пакостить.
           
            Победу нужно утвердить всем своим существом - душой и телом! Помнить каждую минуту, что ты свободен, что иного и быть не может, что ты - победитель во веки веков.
           
            Вот уже целый месяц Шухлик бился не на жизнь, а на смерть с братцем-ленью.
            Иной раз так не хотелось просыпаться ни свет ни заря, выходить из сада в пустыню на поле боя, но ослик принуждал себя усилием воли. Чтобы победить лень, надо показать ей свой характер, делать через "не хочу". А начинается всё с простых мелочей, которые должны стать привычкой, - например, чистить зубы по утрам и вечерам, убирать постель или делать зарядку, хоть порой и очень не охота.
           
            Зато как радостно одолеть в себе то, что мешает жить! Сразу чувствуешь, какую огромную тяжесть уже сбросил с плеч, и понимаешь, что тебе по силам освободиться от других изъянов.
           
            Шухлик стал опытным воином и не давал спуску Танбалу. Молотил его, крушил, рвал на мелкие клочки, раздувал пылью среди барханов. Танбал выглядел чахлым, хворым и квёлым, умолял простить и отнести в сад Багишамал к пруду, как больного шакала Чиябури.
           
            Но на следующее утро, устроив коварные ловушки и засады, обернувшись летучей саранчой или сворой чёрных пауков, вновь поджидал Шухлика. Ослик поражался, как он мог раньше жить с подобной дрянью внутри, буквально душа в душу.
           
            Шёл, кажется, тридцать седьмой день войны. Шухлик, честно говоря, сбился со счёта. Впрочем, и на этот день у него был готов план наступления. Ослик хотел заманить Танбала в зыбучие пески, откуда сам едва спасся.
           
            Прискакав на окраину сада, Шухлик замер от неожиданности - в пустыне его поджидали трое. Рядом с Танбалом стоял Кайсар, братец-упрямец, похожий на старую жилистую корягу, усеянную шипами. А чуть поодаль - Бетоб, братец-больной, напоминавший жабу величиной с павлина.
           
            Шухлик давно позабыл о них. И вот здрасьте! Выстроились, как три богатыря.
            Лёгкое облачко сомнения и неуверенности окутало всего на миг голову рыжего ослика. Но подлый братец Бетоб, высунув длинный змеиный язык, сразу напустил на него кашель, чихание и ломоту в костях.
           
            В былые времена этого хватило бы, чтобы Шухлик окон-чательно расклеился, почувствовав себя неизлечимо больным. Однако теперь многое изменилось - начиная с нержавеющего характера и кончая пятью личными деревьями в саду Багишамал. Ослик не терял веру в себя. Если и обронил на секунду, тут же поднял!
           
            - Чихать я хотел и кашлять на вас! - крикнул он, заходя с того края, где ошивался битый-перебитый-измочаленный Танбал, принявший на этот раз вид варёной курицы, только что из бульона, - на большее уже не был способен.
           
            Шухлик резво поскакал на Танбала, но перепрыгнул и нежданно обрушился всеми копытами на шипа-стую башку Кайсара, расколов её, как трухлявый пень. Тут же развернулся и со всего маху лягнул Бетоба точно в нос, совершенно его расквасив.
           
            Танбал закудахтал от ужаса и снёс яйцо всмятку. Кайсар, ничего не видя и не соображая, крутился на месте, упрямо пытаясь боднуть хоть кого-нибудь, кто подвернётся.
           
            Тут и подвернулся слепо ковылявший Бетоб. Получив шипами по разбитому носу, он горестнд квакнул и отскочил, угодив прямо в зыбучие пески. Ещё с минуту слышалось его хриплое кваканье, пока песок не сомкнулся над головой. Последним исчез длинный фиолетовый язык, извивавшийся над песком, будто ядовитое растение. А вместе с ним - кашель, чихание и ломота в костях у Шухлика. Как рукой сняло!
            - Пере-пере! - кудахтал Танбал, уворачиваясь от обезумевшего Кайсара. - Мирие!
           
            Шухлик примерился и одним ударом, как дровосек колуном, расщепил Кайсара пополам. Братец-упрямец крякнул, будто старый дуб, сокрушаемый ураганом, и затих навсегда.
           
            - До завтра! - крикнул ослик вслед Танбалу, который удирал, взмахивая варёными крылышками.
           
            Вернувшись в Багишамал, Шухлик застал у пруда шакала Чиябури и дайди Дивана-биби. Они оживлённо беседовали на шакальском языке.
           
            - Что это за имя такое дурацкое - Диван-биби? - тявкал Чия-бури.
            - Именно что дурацкое! - радостно соглашался дайди, тоже потявкивая. - Понимаешь ли, шакалок, много лет назад у нас в доме был диван с колесиками. Я любил ездить на нём по улицам, приговаривая "би-би! би-и-б-и-и!", чтобы прохожие расходились. С тех-то давних пор меня и прозвали - Диван-биби.
            - Я бы обиделся! - взвизгнул шакал.
           
            - Представь, шакалок, и я, глупец, обиделся! - завыл дайди очень натурально. - Настолько, глупец, обиделся, что ушёл из дому.
           
            Диван-биби посыпал свою лысую голову травой, которая сразу прижилась - даже несколько жёлтеньких цветочков распустились, - и продолжил:
           
            - Долго бродил в одиночестве по свету. Но со временем понял: нет никаких обид в этой жизни! И нет ничего важнее самой жизни. Мы родились, чтобы жить, обретая добро и любовь. Примерно так, как пчёлы собирают мёд. Такое у нас задание. Если в душе добро, ты идёшь лучшими дорогами жизни и не лезешь в капканы, как некоторые, - не будем указывать пальцем, кто.
           
            У Чиябури уже зажила нога, повязку сняли, и он стал прежним, настырным, вредным и приставучим шакалом.
           
            - Добро, любовь, душа - какая-то тёмная заумь и сплошная дурь! - Очень неприятно оскалился он. - Ты, дедок, говори, да не заговаривайся! Кто такие "некоторые"? Укажи прямо пальцем!
           
            - Это опасно - тыкать пальцем, - покачал Диван - биби зелёной шевелюрой. - Всякое может случиться!
            Чиябури клацнул зубами:
           
            - Ой-ой-ой, не надо пугать! Чем только в меня не тыкали! И всё нипочём! Эх, честно скажу, так хочется за палец тяпнуть! Впрочем, и ослиный хвост подойдёт! - покосился он на Шухлика. - Давненько не кусал.
            - Не шали, шакалок, не то опять в историю влипнешь, - предупредил Диван-биби.
           
            Однако тот подскочил к Шухлику и уже разинул пасть, собираясь-таки цапнуть за хвост. Дайди прошептал какую-то скороговорку, указывая пальцем на шакала, и в тот же миг он превратился в розовую свинью. Всё как полагается - пятачок, хвостик завитушкой!
           
            - Ну, прекратите издеваться! - захрюкал Чиябури. - У меня же душа шакалья! Куда это годится - шакал в свинячьей шкуре?! В конце концов я сам себя искусаю до смерти.
           
            - Смотри-ка, о душе заговорил! - усмехнулся дайди. - Катись ты со своей шакальей душонкой! - хлопнул он ладонями. - Чтобы духу твоего тут не было!
           
            И действительно, свинья покатилась-покатилась по тропинкам, по дорожкам, меж деревьями, прочь из сада, хрюкая и тявкая через раз, оборачиваясь постепенно шакалом. Только пятачок остался поросячий.
           
            - Что же получается? - спросил Шухлик. - У Чиябури совсем нет света в душе?
           
            Диван-биби, задумавшись, сорвал с головы цветочек, понюхал и обратно посадил.
            - Есть, конечно, свет, да очень слабый, рассеянный. Хоть мы на шакала зла не держим и прощаем его неблагодарность, но пусть себе живёт, как знает, в своей пустыне. А в саду Багишамал ему делать пока нечего.
            Дайди поднялся, и видно было, что он опечален. Даже цветочки на голове чуть привяли. Плотно запахнув полы халата, он пошёл к своей кибитке под платаном, напоминая издали засушенный красный перчик.
           
            Шухлик подметал шакалий дух и думал, поглядывая вслед дайди: "Тот, кто долгие годы бродит по миру, у кого сад внутри и вокруг, должен многое знать и быть очень мудрым. А знания и мудрость живут, видимо, рядом с печалью, которая жжёт, как печка. Печаль мудреца - это, наверное, забота, волнение и хлопоты о тех, у кого в душе мало света".
           
            День уже угасал. Света было не больше, чем в душе шакала Чиябури. Но уже появились звёзды и полная улыбка луны.
           
            Шухлик навестил свои деревья. Погладил каждое и вдруг сообразил, что деревьев прибавилось. На два больше - не пять, а семь! Они чувствовали себя хорошо, хотя плодов покуда не давали. Ослик пошептал что-то ласковое, ободряющее и отправился спать.
           
            Оставалось ещё три дня войны.
            Танбал с утра поджидал на прежнем месте. Сидел на обломках Кайсара, почитывая газету. В очках и та-'почках, в соломенной шляпе с петушиным пером он выглядел на редкость добродушным. Такой милый толстячок!
           
            - Обещают на сегодня грозу с градом и молниями, - засопел он, увидев Шухлика. - Кстати, угадай, пожалуйста, слово из четырёх букв! Животное, обитает в пустынях, под угрозой исчезновения, занесено в Красную книгу. Есть "Л" и "Е"!
           
            - Это мой предок, - ответил Шухлик. - Дикий африканский осёл!
            - Как бы не так! - подскочил Танбал. - Слишком много букв - "дикийафриканскийосёл"! Это, прошу прощения, - "лень"! Из семейства оленей, вероятно. Такое милое животное лень, а под угрозой исчезновения! Очень обидно! Уже занесено, представь, в Красную книгу! Подумай, не ты ли виноват?
           
            Танбал скомкал газету и запустил в Шухлика. Она просвистела, как пушечное ядро.
           
            За газетой полетела шляпа. Яростно вращаясь и кукарекая пером, она неслась над пустыней, будто газонокосилка, - срезала по пути холмики и бугорки, кусты саксаула и верблюжью колючку. Ослик едва успел подпрыгнуть, спасая ноги.
           
            А Танбал уже метнул сразу обе тапки и следом очки. Тапки порхали неровно, точно летучие мыши. Вверх-вниз, влево-вправо, - не уследишь! Только слышно, как скрипят - то ли гвоздями, то ли зубами. Им так хотелось вцепиться в ослика - кто вперёд! - что они столкнулись, не долетев. Кувырнулись в воздухе, шлёпнулись оземь и, униженные, расползлись, пятясь, как раки.
           
            Зато очки ослик прозевал. Незаметно подкрались. Прыгнули и оседлали нос, ухватившись дужками за уши. И стряхнуть невозможно! Какие-то особенно хитрые очки. Сквозь их стёкла Шухлик видел вроде бы лучше, чётче, но совсем не то, что происходило на самом деле.
           
            Танбал показался отцом родным - заботливым и участливым. Хотелось обнять его и никогда не расставаться.
           
            - Драгоценный мой, рыженький, золотой! - ворковал Танбал без умолку, заговаривая уши. - Я тебя ни в жизнь не брошу, не оставлю, не покину. Ненаглядный мой, мы всегда будем вместе. Иди ко мне, голубок! Отдохни на моей груди!
           
            Пожалуй, перестарался братец-лень. Слишком приторной и длинной была его речь. Шухлик понял, что делать. Закрыл глаза, чтобы очки не обманывали, и пошёл вслепую на голос Танбала. И вот, когда услышал совсем рядом его тяжёлое, сиплое дыхание, ударил наугад копытом. И попал!
           
            Шухлик бил стремительно и точно, будто вовсе не копыто, а рыжая молния сверкала над пустыней.
           
            - Вот тебе гроза! - приговаривал он. - Вот тебе град и молнии! Вот тебе лень из семейства оленей! Исчезни наконец проклятый!
           
            - Всё-всё-всё! - завопил Танбал. - Сквозь землю провалюсь! В воду кану! В Красную книгу запишусь!
            Шухлик плюнул и отправился домой с закрытыми глазами. Хорошо, что кукушка Кокку непрестанно куковала, как специальньпЧ звуковой маяк для слепых.
           
            - Эй, дуралей, - послышалось сзади. - Мы ещё не весь кроссворд разгадали. Жду тебя завтра с большим нетерпением.
           
            Ослик невзначай приоткрыл глаза, и сквозь чёртовы очки увидел перед собой страшную картину. Сад Багишамал стоял сухой и чёрный, без единого листочка, а в небе над ним зависла тяжёлая сизая туча, напоминавшая Танбала.
           
            У Шухлика сердце оборвалось, хоть он и понимал, что это оптическое очковое враньё. Однако дальше шагал, не глядя, натыкаясь на деревья, продираясь сквозь кусты, оступаясь, пока не бултыхнулся со всего маху в пруд, перепугав сестричку выдру Ошну.
           
            - Умоляю! - отфыркивался ослик. - Нужна срочная операция! Удали эти лживые стеклянные очики!
            Ошне пришлось долго возиться. Очки держались намертво, будто лесной клещ. Медсестричка и зубами пробовала, и когтями. Чуть уши не отодрала.
           
            - Есть одно средство, - сообразила она. - Набери побольше воздуха, нырни и сиди под водой, сколько выдержишь!
           
            Шухлик так и поступил. Страшно сидеть под водой с закрытыми глазами, но ещё страшнее открыть: мало ли что привидится? Ослик просидел минуту, другую, третью. Наконец очки захлебнулись, отцепились и всплыли, прикинувшись на поверхности рыбьим пузырём. Не долго думая, Ошна его проглотила.
           
            А когда вынырнул счастливый Шухлик, сказала ему медово-строгим голосом, каким только очень хорошие медсестры разговаривают на медосмотре:
           
            - Пожалуй, пора заняться твоим зрением. Даже обманные очки это показали! Если бы ты хорошо видел, они бы не смогли задурить тебе голову.
           
            - Конечно, - согласился ослик. - Надоело, когда вроде видишь, а толком не поймёшь, что именно. Мои собственные глаза, а тоже любят поднаврать! Хотелось бы отучить их от этого.
           
            - Дайди Диван-биби знает как, - улыбнулась Ошна. Распростившись с сестричкой выдрой, Шухлик
            прогуливался по цветущему саду и беседовал со своими глазами:
           
            Что вы, ребята, дурака валяете? Ну, даже странно! Вы же мои родные, и я к вам со всей душой. Зачем меня подводите? Вот, к примеру, вы говорите, что это фига, то есть фиговое дерево, а при ближайшем рассмотрении оказывается - липа. Разве так честно поступать? Нет, я вас, ребята, не упрекаю, но надо же совесть иметь. Глаза и на самом деле застыдились. Начали щуриться, подмигивать и слезиться, а потом вообще закрылись, и Шухлик вскоре заснул.
           
            Он устал от этой войны - не на жизнь, а на смерть. Скорее бы она, проклятая, кончалась!
            Ему приснились всадники в латах, все, как один, на белых ослах. Они скакали-скакали незнамо куда по пустыне. Потом взлетели, выстроились клином и врезались в сизую грозовую тучу. Засверкали молнии, хлынул плотный ливень с градом. Шухлик проснулся мокрый от дождя.
           
            Когда он вышел из сада, пустыня предстала перед ним особенно скучной, тусклой под бледными низкими облаками, сильно пустынной. Никого до самого горизонта. Может, Танбал уже сдался, утёк без следа под ночным ливнем? Да не тут-то было!
           
            - Поговорим как мужчина с мужчиной, - послышалось знакомое пыхтение. - Во-первых,, будем считать нынешний день за два! Сегодня или никогда! Это наша последняя схватка! Во-вторых, то же самое, что и в-третьих, а именно ни-че-го. Попробуй одолеть "ничего"!
           
            Шухлик осмотрелся. Пусто вокруг. Действительно, ничего! Даже сад Багишамал растворился в тумане. И ослик вдруг вспомнил свою прежнюю полужизнь-полусмерть рядом с чёрным гудящим столбом.
           
            Его охватил ужас. Хотел уже поскакать в сад к своим деревьям, но померещилось, будто невидимый Танбал примеривается на-всегда оседлать его.
           
            Шухлик остановился. Вновь огляделся - и повеселел.
            Глаза его, пристыженные накануне, видели не так уж мало. Влажный песок под копытами. Вот ползёт жук-скарабей, отделяя песчинку от песчинки. Маленькая ящерка, высунувшись из норки, кивает кому-то головой. По стволу саксаула проложили бесконечную тропинку чёрные крохотные муравьи. Завис под облаками, едва заметно мельтеша крыльями, знакомый жаворонок Жур.
           
            А на горизонте - стадо носатых сайгаков с вожаком Окуйруком, кажется не крупнее муравьев. И совсем ничтожный плетётся за ними шакал Чиябури, нос свиным пятачком.
           
            Да разве это пустыня, когда столько в ней жизни? Разве может быть "ничего"? В любом "ничего" своё житьё-бытьё, которое посильно, если не разглядеть, то ощутить и понять душою, коли очень захочется.
           
            Единственное подлинное "ничего" - всё то, что тебе неинтересно или противно, то, что ты не хочешь видеть и понимать. Вот это для тебя натуральное "ничего"! Зачем с ним бороться? Просто отвернись да иди своей дорогой.
           
            Так Шухлик и поступил. Танбал перестал для него существовать, умер. И пыхтение его рассеялось в воздухе, как дождевая пыль.
           
            "В общем, в сражениях на войне нужны не только копыта, - улыбался рыжий ослик, спеша вприпрыжку к саду. - Не обойтись без пристального взгляда из умной головы!"
           
            Конечно, трудно назвать это открытием. Но именно такой победоносной мыслью завершилась сорокадневная война, которая шла, как известно, не на жизнь, а на смерть.

Хвост, четыре копыта и семь гранатов
Вернувшись в Багишамал, небо над которым было бирюзово-ясным, Шухлик прямиком отправился к своим деревьям.
           
            Он ожидал и верил в это, но всё же так обрадовался, что сплясал буйный танец испанских быков. В его маленьком саду вызревали первые плоды!
           
            Шухлик уселся на лужайку и попытался сосчитать. Несколько яблок. Немного больше груш. Вишен десятка три-четыре. И шесть гранатов на двух последних деревьях. На одном - три. На другом - два. А всего
            шесть.
           
            Ослик призадумался. Ох как ему нравилось думать! Как нравилось считать! А как чудесно сидеть на лужайке под деревьями, выросшими и внутри тебя и вокруг.
           
            "Значит так, - соображал Шухлик. - Если на одном дереве три граната, на другом - два, а всего их почему-то шесть, то ещё один гранат, вероятно, задержался в моей душе или в голове. Я знаю, что он есть, но пока не смог поместить на дерево. Вот и вся задача!"
           
            Он поглядел на гранатовые деревья: точно, теперь по три штуки на каждом! Но всего-то, почувствовал он, должно быть семь!
           
            Ослик прошёлся на задних ногах, потом - на передних. И вдруг понял, что очень ноет, стынет и жжёт переднее правое копыто. Как раз то, которому выпало располовинить Кайсара. Наверное, укололось
            шипом.
           
            В сравнении с плодоносящим садом это, конечно, чепуха, но всё же мешает. На войне копыто вело себя достойно, терпело и не жаловалось. А теперь, когда Шухлик расслабился и отпустил боль, она тут как тут, будто высунулась в окошко и кричит: "Пожар!"
           
            Прихрамывая, ослик поковылял к пруду, надеясь на медсестричку выдру Ошну. Чем-нибудь смажет да перевяжет...
           
            На берегу шло праздничное чаепитие по случаю окончания войны.
            Дайди Диван-биби попивал зелёный чай из бирюзовой, как небо, пиалы. Вокруг восседали еноты-полоскуны, дядюшка Амаки, тушканчик Ука и фокусник Хамелеон. Из воды высунулась сестричка Ошна. У всех по пиале и кубику рахат-лукума.
           
            Особенно важничали еноты - нежно и деликатно покусывали рахат-лукум, отчего носы их покрылись белой пудрой, и шумно прихлёбывали чай. Старались перешуметь друг друга. Поглаживали животы, отдувались и закатывали глаза к бирюзовому, будто пиала, небосводу, показывая, как им небесно-хорошо.
           
            - Поздравляю, драгоценный садовник! - воскликнул дайди. - С первым урожаем и великой победой! Сожалею, что не обошлось без ранения. Но это дело поправимое - присаживайтесь рядом.
            Шухлик поморщился от боли:
           
            - Да, всё прекрасно. Спасибо! Хотя моё правое копыто совсем не право! Плохо себя ведёт. Разнылось, будто десять зубов разом! Тьфу!
           
            - Погодите! - прервал его Диван-биби. - Вы что ли сороконожка? Если не ошибаюсь, у вас всего-то четыре копыта, не считая хвоста! Зачем же на них плевать? А это раненное в бою, переднее правое, вообще не заслужило такого отношения. Оно отважно шло впереди! Ему орден положен! Памятник при жизни! Как героически сражалось оно с Кайсаром, невзирая на острые шипы. О, доблестное копыто! Сочините хотя бы гимн в его честь!
           
            Шухлику показалось, что прославленное, вознесённое до небес копыто немного затихало, нежась от похвалы. Не ныло, как прежде, а мурлыкало, будто кошка Мушука. Ослик поглядел на него благодарно и o ощутил, что холод и жжение сменяются теплом и лёгким приятным покалыванием.
           
            - Какой молодец, - подмигнул дайди. - Всё ловишь на лету, как фокусник Хамелеон комаров да мошек.
            Закрыв глаза, Шухлик послал храброму копыту волну любви. Он чувствовал, как эта целебная волна покатилась от самого сердца, через подмышку и, достигнув копыта, обволокла его, успокаивая, баюкая, словно младенца.
           
            Да, у ослика было такое безоблачное настроение после победы на войне, что копыто быстро всё поняло и пошло на поправку.
           
            - Не забывай, дорогой садовник, ты - хозяин четырёх копыт и хвоста, - нашёптывал Диван-биби.
            Более того, господин всего своего тела. Следи и ухаживай за ним, как за садом.
           
            Шухлик улыбался, вспоминая плоды на семи деревьях, и правое переднее копыто улыбалось, кажется блаженно, сквозь дрёму, и почёсывалось, что говорило о скором выздоровлении.
           
            "Вера в свои силы не только на войне помогает, - думал рыжий ослик. - Вера лечит, исцеляет, не хуже повязок медсестрички Ошны".
           
            - Конечно, - кивал дайди. - Поверь старому вояке, твоя вольная душа командует всем телом, как генерал армией. Но генерал должен быть мудрым и заботливым, вроде известного полководца Суворова. Тогда каждый солдат - жив-здоров, весел и знает, что не оставят его в беде. В пустыне не пропадёт, в море не утонет, в горах не разобьётся.
           
            А в голове Шухлика всплыл вдруг старинный завет, ровесник древнего платана:
            "Если имеешь веру с горчичное зерно, скажи горе: "Иди!" И гора придёт".
           
            "На что мне гора? - размышлял ослик. - Да и не буду я ей приказывать, у неё, наверное, свои начальники! А вот копыто мне, действительно, подчиняется. Эй, стойкое копыто, слушаешься меня?!"
            "Так точно!" - отчеканило по-солдатски правое переднее.
           
            А потом, замявшись, будто спотыкаясь, добавило: "Об одном умоляю: почеши!"
            Чаепитие между тем закончилось. Еноты полоскали носы и посуду.
           
            - Навсегда запомни, в каком счастливом расположении духа общался ты с больным копытом! - сказал, откланиваясь, дайди. - Пригодится в будущем!
           
            Да как не запомнить, когда в этот день и война кончилась, и сад принёс первые плоды!
            Шухлик почти не хромал по пути к своим деревьям, но всё же оберегал мужественное копыто. Зато позабытый на время хвост вёл себя как хотел - крутился, точно полоумный, хлопал по бокам и норовил дотянуться до ушей.
           
            "Ладно, побалуйся пока", - разрешил ослик, считая гранаты.
            На одном дереве - три. На другом - четыре. Правильно, всего семь. Как и было задумано.

Нло - неопознанный летающий осёл
На закате дня прискакал тушканчик Ука и передал приглашение от Дивана-биби, который звал ослика вместе с его маленьким садом в гости к платану.
           
            Шухлик не знал, способны ли его деревья отправиться в гости. Они не говорили ни "да", ни "нет".
           
            - Ну, если вдруг надумаете, дорогу найдёте! - сказал Шухлик уходя.
           
            - Могу проводить, - предложил Ука, услышав краем длинного уха нечто о дороге.
           
            И, не дожидаясь согласия, поскакал рядом, как маленькая карикатура на осла-лилипута. Видно, ему очень хотелось рассказать по секрету что-то эдакое, о чём сам недавно узнал.
           
            Тушканчик подпрыгивал к ушам Шухлика и успевал шепнуть два-три слова. Приземлившись, сразу готовился к следующему прыжку, но забывал, к сожалению, на чём остановился. Поэтому история Уки напоминала то ли книжку с выдранными страницами, то ли телеграмму.
           
            - Чудесная сила Дивана-биби... - начал он бодро. - Это такая сила - всё может... От сорных трав и колючек... Одним своим словом... Искал уединения в пустыне... Воткнул свой посох... Открылся родник...
            Здесь поставил кибитку... Пришёл белый осёл...Твой дедушка... Они скитались... По воздуху... Летали!.. Людоеды!.. Платан!
           
            В конце концов тушканчик Ука совершенно запыхался и отстал, оставив невероятную кашу в голове ослика.
            Уже смеркалось, когда Шухлик подошёл к платану. Под его густой кроной было светло. Вроде бы сам ствол лучился. И листья тихо-тихо, едва слышно позванивали, будто часы, отмечавшие каждую секунду.
           
            "Какое-то позвоночное дерево", - подумал ослик.
            "Чи-на-ра-чи-на-ра, - так тикал платан, вбирая в себя время. - Чи-на-ра-чи-на-ра".
            Дайди стоял, прилепившись плотно к стволу, как ночная багрянокрылая бабочка-парвона. Казалось, спит стоя, общаясь в то же время с деревом.
           
            - Да, этот платан как стержень, на котором держится весь сад Багишамал, - промолвил он,-не открывая глаз. - Садовый позвоночник! А вашему садику, любезный, пока не хватает стержня. Он милое дитя, но бесхребетное, поэтому не может идти за вами. Впрочем, всему своё время. Или, как говаривал ваш дедушка, всякому фрукту свой овощ.
           
            - Опять дедушка? - покачал головой Шухлик. - А где же бабушка?
            - Трудно сказать, - вздохнул Диван-биби, присаживаясь. - Дедушка был молчуном. Красивый белый осёл по имени Буррито. Родом из Испании. Он участвовал там в гражданской войне, на которой потерял дар речи. А потом улетел в наши края. Тут-то мы с ним и повстречались!
           
            Шухлик развесил уши - одно с другим в этом рассказе никак не сходилось. Даже у тушканчика было понятней! Если дедушка потерял дар речи, то каким, простите, образом высказывался о фруктах и овощах? И на чём летел из Испании? Билет, что ли, купил на самолёт?
           
            - Какой острый ум! - воскликнул дайди. - Настолько острый, что, как иголка, прошивает материю насквозь, не замечая, увы, сути. Неужели стоит обращать внимание на всякие пустые мелочи, когда речь идёт о вашем родном дедушке? Впрочем, в те далёкие годы я тоже был довольно глупым молодым человеком и не знал, что некоторые ослы замечательно летают. Какие там самолёты? Ваш дедушка Буррито носился в небе, как неопознанный объект! Мы посетили сотни стран! Проснувшись у меня в кибитке, мы завтракали на гавайских островах, посреди Тихого океана!
           
            Диван-биби поднялся и, взволнованный, обежал три раза вокруг платана.
            - Хотел бы я иметь такого дедушку! - сказал он, вернувшись в слезах.
            - Осла?- не понял Шухлик.
           
            - А кто, по-вашему, лучше: дедушка-осёл или осёл- дедушка?
            Шухлик отчаянно задумался. В этом вопросе виднелась какая-то заковырка, вроде занозы, и не хотелось ударить в грязь лицом.
           
            - У меня ни того, ни другого не было, - признался он. - Если не считать хозяина Дурды, которого я уже простил - и как дедушку, и как осла.
           
            - Однако мы отвлеклись, - заметил дайди, прислушиваясь к дыханию засыпающего сада.
            Потом внимательно посмотрел на Шухлика, будто определял, созрел ли рыжий ослик для его рассказа. Поймёт ли? Поверит ли?
           
            - Как много неверующих в этом мире! - огорчённо всплеснул он руками. - Живут одним разумом, а то, что туда не помещается, отвергают. Их души, способные вырастить сад, дремлют без дела. Отсюда все горести и печали!
           
            Дайди снова присел под платан и нахмурился:
           
            - Вот и мой родной дедушка Олим, большой учёный, никак не верил, что осёл Буррито умеет летать. Тогда я предложил ему усесться позади меня, но не открывать глаза во время полёта. Ещё хорошо, что с двумя седоками Буррито не мог подняться за облака.
           
            Мы устремились к океану примерно на той высоте, где порхают мелкие птички, вроде воробьев. К несчастью, мой упрямейший дедушка любил, как говорится, всё потрогать пальцем. Мало ли что ветер свистит в ушах, а ноги болтаются, не доставая земли? Наверняка, это какой-то фокус, надувательство!
           
            Словом, огляделся дедушка и тут же свалился с ослиной спины, угодив именно на тот гавайский остров, где людоеды скушали знаменитого адмирала Кука. Получив неожиданный подарок с неба, они, не мешкая, развели костёр, а дедушку Олима привязали вот к этому самому дереву.
           
            Дайди кивнул на платан. И он зазвенел громче, будто извиняясь каждым листочком, что вырос среди людоедов.
           
            - Неужто сожрали?! - ахнул Шухлик.
            - Не всё так быстро! - ответил Диван-биби. - Людоеды не совсем уж дикие. У них тоже свои порядки и правила. Они хотели приготовить моего дедушку, соблюдая все старинные рецепты. Для людоедов - что учёный Олим, что адмирал Кук - безразлично! Главное, приправа. Пока они старательно перетирали какие-то корешки и травки, мы с Буррито кружили над островом, думая, как выручить дедушку.
           
            Шухлик нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая услышать окончание. Сердце его замирало. Он так живо представлял обречённого на съедение дедушку, ощущал запах костра и острый аромат приправы! Ему казалось, что он сам, рыжий ослик, привязан к дереву, а вокруг кровожадные рожи.
           
            - Но почему бы не договориться? - пытался убедить себя Шухлик. - Обменять дедушку Олима на картошку или бананы!
           
            - Увы, напрасны переговоры с голодными людоедами! - пресёк его надежды Диван-биби. - Ничего не хотели в обмен. Твой дедушка, бесстрашный осёл Буррито, даже себя предлагал! Но людоеды нас осмеяли. "Мы же не ослоеды!" - орали они, стараясь между делом сшибить меня камнем.
            Дивана-биби тоже, видимо, разволновали воспоминания.
           
            - Собрал я все свои силы, всю свою веру! - возвысил дайди голос. - Крошку за крошкой, крупицу а крупицей, как в голодный год подбирают последние колосья с поля! И громко приказал дедушке Олиму подняться в воздух и следовать за нами. Но его так крепко привязали, что взлетел он вместе с платаном, лишив людоедов не только обеда, но и священного дерева.
           
            - У-ф-ф! - отдышался ослик. - Какой счастливый конец!
            - Пожалуй, это только начало, - улыбнулся Диван- биби. - Как видишь, платан укоренился рядом с моей кибиткой, став стержнем, или позвоночником, будущего сада Багишамал.
           
            Дайди провёл рукой по стволу и легонько постучался, как в дверь гостеприимного дома, где ему всегда рады. Показалось, что дерево признательно вздохнуло, как огромная собака, которую хозяин погладил и почесал за ухом.
           
            - Кстати, учёный дедушка Олим так и не поверил в летающего осла! - рассмеялся Диван-биби. - А людоедов на гавайском острове принял за кошмарный сон, хотя я подарил ему верёвку, которой его привязали к дереву. "Да мало ли что за верёвка! - возмущался дедушка. - Что она доказывает? Уверен, это лженаучная верёвка!" Ему так легче жилось. Когда ничего не перечило его любимой науке, дедушка Олим чувствовал себя вполне счастливым. У каждого своё счастье, как и своя лень. Как говорится, кому счастье, а кому ненастье!
           
            Диван-биби погрустнел, будто над головой его задержалась тучка, а лицо занавесил дождь.
           
            - Знаешь ли, когда хоронили дедушку Олима, мир его праху, - поклонился дайди земле, - я увидел высеченные на могильных камнях годы жизни усопших. И глазам своим не поверил! Получалось, что на кладбище - одни младенцы и дети, не старше десяти лет!
           
            Что же стряслось в этом маленьком селении? Эпидемия? Землетрясение?!
           
            "Бог с тобой, внучок, - отвечала мне бабушка. - Какие младенцы? В наших местах все долгожители. Твоему дедушке Олиму исполнилось девяносто девять! А теперь погляди, что выбито на камне, который он сам приготовил незадолго до смерти!"
           
            Я слова не мог вымолвить и стоял ошеломленный. "Здесь нет ошибки, - вздохнула бабушка, опираясь на мою руку. - У нас в кишлаке такой старинный обычай - на могильных камнях выбивают только годы, прожитые в счастье. Вот видишь, у дедушки Олима за девяносто девять лет жизни набралось семь счастливых. И это не так уж и мало! - закивала она головой. - У многих, посмотри, всего - го несколько месяцев полной и радостной жизни. А всё остальное время - какая-то пустота, непонятно что. Так, существование!"
           
            Когда мы возвращались с кладбища, пели птицы, стрекотали цикады, цвели деревья, налетал свежий ветерок, и мир был переполнен жизнью. Тогда я сказал себе, что каждый миг этой жизни, горестный или весёлый, - всё равно счастье!
           
            Моя маленькая бабушка шла рядом, держа меня под руку, и тихо улыбалась. Я понял, что она вспоминает дедушку Олима. Видит его лицо, слышит его голос. "Он часто рассказывал о полёте на белом осле! - посмотрела на меня бабушка снизу вверх светлыми глазами. - О людоедах, о возвращении на платане! Нет-нет, он ни во что так и не поверил, но говорил, что это был один из самых счастливых дней его жизни.
           
            Представляешь! - хохотал Олим. - Нас, вероятно, принимали за НЛО! А я всегда утверждал, что никаких НЛО не существует в природе! Всё это атмосферные явления - игра облаков и преломление солнечного света. Как, впрочем, и сам белый осёл! - Бабушка всхлипнула. - Да я с ним и не спорила. О чём, внучок, спорить-то, когда у меня на заднем дворе в покинутой летающей тарелке - оранжерея с одного бока, а с другого - курятник. Олим бывало удивлялся, какие яйца наши куры несут, не меньше страу-синых. Любил он яичницу". - И бабушка, обняв меня, горько заплакала.
           
            Много ли, думал я, наберётся счастливых дней у моей бабушки? Возможно, и не так уж мало! Она всю жизнь любила дедушку Олима. И до сих пор любовь в её душе. А где любовь, там счастье рядом...
            Дайди Диван-биби дунул, и тучка, что висела над его головой, рассеялась. Он огляделся, будто проверял, все ли на месте, и подмигнул рыжему ослику:
           
            - Так что, уважаемый садовник, ваш дедушка Буррито был неопознанным летающим ослом! Короче - НЛО! По-моему, хорошая, достойная судьба. Мы с ним дружили много лет. И этот богатырский платан любил его, как сына. Верно?
           
            И дайди запрокинул голову, прислушиваясь к мелодичному лиственному перезвону. Как будто некто невидимый в обширной кроне платана тихо перебирал нежные струны.

Огромная Cекунда жизни
- А он был счастлив? - спросил Шухлик. - Мой де душка.
            Дайди подвёл его к холмику, заросшему белыми лилиями.
           
            - Вот здесь покоится Буррито - один из самых счастливых ослов в мире. До конца дней своих он летал, как птица. Даже когда совсем одряхлел, перемахивал потихоньку с ветки на ветку, забираясь на вершину платана, откуда подолгу любовался садом и окрестной пустыней. Ты можешь гордиться таким ослом-дедушкой!
           
            Шухлик понюхал белые лилии.
            Они едва заметно трепетали - вот-вот вспорхнут и разлетятся по ночному саду, как светлячки.
           
            "О, как прекрасно парить в воздухе, глядя на звёзды! - мечтал рыжий ослик. - Или мчаться, взмахивая ушами и крутя хвостом, по крутому небосводу к восходящему солнцу! Жалко, что мы с дедушкой Буррито не знали друг друга. Возможно, он научил бы меня летать!"
           
            Диван-биби потрепал Шухлика по спине:
           
            - У вас есть много общего. Если ясно представишь себе, каким именно хочешь стать, - всё обязательно получится! Ты знаешь, любезный, что такое счастье?
           
            "Может быть, - рассудил ослик, - счастье - это когда все хорошие части вместе, - душа, и разум, и тело. Ты цельный, но ощущаешь себя маленькой частью громадного мира. Ни ты без него, ни он без тебя!"
            Так Шухлик подумал, но высказать постеснялся - слишком заумно и туманно.
            Однако дайди всё равно услышал.
           
            - Почему бы и нет? На счастье множество взглядов. - И он широко развёл руки, показывая, сколько. - Для кого-то это - просто покой, довольство и благополучие. Жизнь без горя, смут и тревоги. Для одних счастье дороже любого богатства. А другие считают, что только в богатстве и есть счастье. Ищут его, дурацкое своё счастье, за горами, за морями. Хотя, если честно, оно совсем рядом - в наших душах.
           
            Дайди заглянул Шухлику в глаза, будто проверяя, как там, на ослиной душе, есть ли признаки счастья.
            - Истинное счастье - это радость от каждой секунды жизни! - вдруг подпрыгнул дайди, словно кузнечик. - Радость, которая в тебе самом и вокруг тебя, как сад Багишамал. А платан, слышишь, позванивает, отсчитывая секунды твоей жизни, то есть твоего счастья.
           
            И они постояли молча, прислушиваясь к этому тихому лиственному перезвону.
            О, как быстро убегают секунды жизни! Точно так же, как и секунды счастья! Хотелось бы растянуть, прочувствовать каждую. Разглядеть её со всех сторон.
           
            Ах, сколько же на самом деле счастья в крохотной секунде! Она переполнена им и вот уже раздувается, как прозрачный воздушный шар.
           
            Огромный шар, в котором виден весь мир, вся Вселенная!
            Шухлик только моргнул, как очутился внутри этой счастливой секунды.
            Он скакал по саду Багишамал, и прыжки его были невероятной длины. Ослик едва касался копытами травы.
            Почти летел. Он взмывал над цветущими деревьями, и аромат обволакивал душистыми облаками.
           
            Из одного в другое переносился он, определяя по запаху, какое дерево внизу, - яблоня, персик, гранат или груша. Поднималось солнце, и лепестки набирали цвет. Белые становились белее, а розовые - розовее.
           
            Казалось, от восходящего солнца расходятся по всей земле тёплые и нежные переливы пастушеской свирели, ласкавшие Шухлика как морские волны, накрывавшие с головой восторгом. Он и не заметил, как начал подпевать. "И-и-и-а-а-а! - вторил он свирели. - И-а-и-а-и-а!"
           
            И птицы, очнувшись ото сна, подхватили на разные голоса - так что всё бирюзовое небо с прозрачной луной быстро наполнилось, как хрустальная пиала, чистыми звуками утра.
           
            Шухлик перемахнул пушистые кусты застенчивой мимозы и опустился у водопада с фонтаном, которые он сам устроил в саду. Воды, падающие сверху и прыгающие снизу, посередине сталкивались, образуя невероятное завихрение, окружённое ярким колесом радуги.
           
            Ослик ступил в фонтан. Его сразу подняло и закружило, как мохнатый мячик.
            Вода сверху, и вода снизу! Упругие струи уносили остатки тревог, обид и сомнений. Живая вода струилась сквозь Шухлика. Всё тело его - каждая мышца, каждая клеточка от ушей до хвоста и копыт, - всё черпало из этого бурлящего, будто смеющегося, потока безмерную силу и бесконечное движение.
           
            Сама душа рыжего ослика резвилась тут, как золотая рыбка. Она ныряла, кружилась в этой живой воде, словно неугомонный пузырёк воздуха.
           
            Это могло бы продолжаться вечно, поскольку, как говорят, вода - наш первый дом. Все вышли из воды. И Шухлик наконец выпрыгнул на лужайку, отряхиваясь так, что вокруг заплясали, как стрекозы, сотни маленьких весёлых радуг. Понятно, радость и радуга всегда рядом! Они как яйцо и курица, - неизвестно, кто появился первым...
           
            - Какой красавец! - раздавались птичьи голоса. - Поглядите-поглядите - золотой ослик!
            "Неужели это обо мне?" - подумал Шухлик, поглядывая на свои бока и копыта.
           
            Действительно, они стали буквально золотыми и мягко сияли на солнце, отбрасывая блики на траву и на деревья.
           
            Кукушка Кокку, как заведённая, прямо-таки захлёбывалась от восхищения, сбиваясь на кудахтанье:
            - Отку-ку-ку-да-х ты, ку-ку-диковинный ко-ку-ку-ролевич?! Из ка-ку-ких ку-ку-краёв?
            Даже гордые павлины кивали головой фазанам, соглашаясь:
           
            - И правда - чудо природы! Настоящий золотой ослик! Хотя есть сходство со здешним Шухликом.
            Прозрачная луна парила в небе, напоминая тень славного белого осла Буррито. Она звала: лететь, лететь!
            И Шухлик так неожиданно легко и просто поднялся в воздух, будто сад Багишамал подтолкнул его, подбросил, как пушинку, вверх - в лазурное, залитое солнцем небо. Хвост с кисточкой стелился по ветру, и в ушах пели-звенели тугие потоки. Да и сам ослик посвистывал и кричал во всё горло.
           
            С чем сравнить счастье вольного полёта? Только со счастьем свободной жизни!
            Дедушка Буррито мог бы гордиться внуком!
           
            Сверкая, как золотой луч, Шухлик мчался в небесах. Над розовым садом, над жёлтой пустыней, над маленькими селениями и большими городами. И люди, случайно поднявшие голову, никак не могли понять, что это за явление природы - свистящее, проворное, с копытами, хвостом и длинными ушами. Может, такая странная комета?! Чего только не бывает в этом мире!
           
            Кувырнувшись, взбрыкивая ногами, Шухлик нырнул, как в воздушный пруд, в пышное кучевое облако - тихое и чуть-чуть мокрое. Каждой каплей оно нашёптывало речные и морские сказания о русалках, о водяных, о добряках-дельфинах, о спрутах, осьминогах и китах. Облаку хорошо в небе, а думает оно о земле, куда рано или поздно вернётся дождём.
           
            Омытый облачной влагой, ослик полетел дальше. Впереди показалась горная гряда. На вершинах - ослепительный снег. А повыше, почти касаясь белых пиков, зависли чёрно-фиолетовые грозовые тучи. Они наливались багряным светом. И вдруг вспыхивали стремительно, будто пронзали небо сияющими кинжалами и саблями.
           
            Гроза разошлась не на шутку, беспрестанно полыхая, ударяя по горам короткими и длинными разрядами. Вроде азбуки Морзе - точка, тире, тире, точка. Похоже, что тучи звали к себе золотого ослика, приняв его за одинокую, заблудившуюся молнию.
           
            Шухлик, приблизившись к грозе, ощутил её немыслимую мощь, которую она, наверное, долго копила, а теперь раздавала направо-налево. И сам ослик, распушившись, будто золотой одуванчик, впитывал это грозовое небесное могущество. Пожалуй сейчас, он смог бы сдвинуть горный хребет или расколоть его, как грецкий орех, надвое.
           
            Внезапно среди туч и мелькания молний Шухлик приметил райскую птицу. Да нет - чудесную осьми-крылую ослицу, купавшуюся в грозе!
           
            О, как она стройна и грациозна! А перья восьми её крыльев, как драгоценные камни - алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, - переливаются и лучатся!
           
            Каждый любит на свой манер - кто глазами, кто ушами, кто губами или руками. А Шухлик любил носом. Ещё в детстве он полюбил корову Сигир, потому что от неё замечательно-уютно пахло парным молоком, свежей травой и сеном. И вот теперь влюбился без памяти в осьмикрылую ослицу, которую давным-давно замечал на небе среди звёзд.
           
            Ах, до чего тонкий и острый, изящный и призывный аромат исходил от ослицы! В нём перемешались удары грозы, рокотание грома, бурные порывы ветра, дыхание пустыни и лугов, прохлада горного воздуха и бодрость океанской волны.
           
            И сердце Шухлика мгновенно озарилось любовью, так что из него посыпались во все стороны маленькие булавочные молнии. В голове стало просторно, как в бесконечной степи. И окрылилась душа.
           
            Он устремился к ослице. Но она исчезла - нигде не видать! Возможно, оседлав молнию, скатилась на ней в горы? Или умчалась к звёздам, уже проступавшим на закатном небе?
           
            Оставив позади утихающую бурю, Шухлик медленно поплыл на спине, выискивая созвездие Крылатой ослицы. Он знал, что непременно встретится с ней - не сегодня, так завтра!
           
            Едва шевелясь и грезя наяву, всматриваясь в огни городов и тьму пустыни, вернулся золотой ослик к саду Багишамал, и потихоньку, круг за кругом, опустился на лужайку, где росли семь его деревьев. Ах, нет! Уже восемь! В центре, как стержень, как позвоночник нового сада, появился платан-подросток! Очевидно, внук платана-исполина, который отсчитывает секунды жизни.
           
            Вокруг лужайки, освещенной светлячками, сидела целая компания музыкантов. Лучше сказать, струнно-духовой оркестр. Четыре енота с флейтами. Сурок дядюшка Амаки с толстенной трубой, в которую он смог бы заползти без труда, как в нору. Тушканчик Ука, едва удерживающий скрипку. Фокусник Хамелеон с однострунной балалайкой. Томная выдра сестричка Ошна, прильнувшая к арфе. А ещё кукушка Кокку, дикобраз Жайра с губной гармошкой, петух Хороз со своим фальцетом, павлины, группа цикад и несколько древесных лягушек.
           
            Кукушка взмахнула хвостом, и оркестр заиграл довольно стройно старинный испанский танец сарабанда. Верно, давно разучивали.
           
            Шухлик в золотом камзоле, будто король всех на свете ослов, перебирал в такт копытами, хоть сроду не слыхал этот танец. "Наверное, и это наследство от дедушки Буррито!" - думал он, глядя на звёзды.
           
            И вот одно из созвездий дрогнуло, поколебалось в небе и в мгновение ока очутилось на земле, рядом с Шухликом. Прекрасная крылатая ослица!
           
            - Позвольте! - поклонилась она. - Белый танец! - И глаза её лучились, как изумруды. А крылья, сложенные на спине, напоминали подвенечное платье.
           
            Они кружились и кружились - золотой и осьми-крылая. С деревьев гулко падали оземь спелые плоды. И так же гулко билось сердце Шухлика, считая секунды счастья. Он был на седьмом небе, где, как говорят, счастье рождается.
           
            Незаметно музыка утихла. Сколько ещё времени они стояли и смотрели друг на друга - неизвестно. Ослица улыбнулась, взмахнула крыльями, расплёскивая лунный свет по лужайке, поднялась над садом Багиша-мал и растворилась в звёздном небе.
           
            А под ноги Шухлику медленно-медленно, будто танцуя сарабанду, опустилось изумрудное перо. Золотой ослик поднял перо, пристроил его за ухо и очутился под древним позвоночным платаном рядом с дайди Диваном-биби.
           
            - И всё это за секунду? - спросил он, провожая взглядом тот прозрачный воздушный шар, из которого только что вышел. - Столько радостной жизни?
           
            Дайди оглядывал его с головы до хвоста.
           
            - Посмотрите-ка, каков фрукт! - зацокал он языком. - Был рыжим, а стал золотым, глазом не успел моргнуть! Запомни навсегда, что ты пережил за полную секунду счастья. В твоей жизни миллионы таких секунд! И постарайся, чтобы другие были не хуже этой. А если выпадут тяжёлые секунды, принимай их без уныния - они мелкие, как песчинки. Огромная секунда счастья - вот что такое наша жизнь!
           
            Платан над ними мерно позванивал, и откликался из сада его внук-подросток, укоренившийся среди деревьев Шухлика. 
Новое
            превращение
            Сад Ворона
- ЗОЛОТОЙ МОЙ, - прищурился Диван-биби. - А что это у вас за ухом? Неужто изумрудное перо?!
            Шухлик потупился, застеснявшись:
           
            - Да, перышко, подобрал поддеревом...
            - О, я хорошо знаком с осьмикрылой ослицей! Она гостила в моём саду! Но редко кому удаётся её увидеть. - И Диван-биби заглянул ослику в глаза. - Да, золотой садовник, похоже, ты влюблён?!
            И Шухлик сразу до того покраснел, что стал червонным.
           
            - Ну, как же в неё не влюбиться?! - всплеснул руками дайди. - Она чудесна, волшебна! Имя её Ок-Тава.
            - Ок-Тава, - повторил ослик. - Она прекрасна. Диван-биби согласно кивнул.
            - Однако знай: Ок-Тава ветренна и непостоянна! Чтобы удержать её, надо всегда помнить о ней, ухаживать и оберегать в своей душе. Только так покоришь сердце крылатой ослицы! Останется с тобой - И вы будете счастливы, и ты сможешь всё в этой жизни. Если действительно полюбил, отдай ей всё лучшее, что есть в тебе.
           
            - А что именно? - навострил уши золотой ослик. - Что у меня лучшее?
            - Может, записать? - улыбнулся дайди. - Вспомни радость прощения! Радость освобождения от трёх "3"!
           
            Радость победы над ленью! Радость исцеления копыта! И вообще радость от огромной секунды жизни! Собери в букет и подари. От такого букета самая расчудесная ослица не откажется. Ну, попробуй!
           
            Шухлик, вспоминая все свои радости и складывая их вместе, стебель к стеблю, вдруг преобразился и засиял, как восходящее солнце. Диван-биби даже прикрыл глаза рукой.
           
            - О, какая роскошь! - воскликнул он. - Мир ещё не видел такого богача! Ты, золотой садовник, самый завидный жених! Храни пока этот букет, не теряй ни листочка. Но если попросят, раздавай без сомнения! Эти радости вернутся к тебе втрое радостнее!
           
            Казалось бы, всё правильно! Бесспорно. Шухлику очень бы хотелось поверить до конца словам дайди. Но постепенно его одолели ужасные, мучительные сомнения. Таких он не испытывал со времён первого сражения с Танбалом.
           
            "Диван-биби мудр, много знает и всё понимает, - размышлял Шухлик. - Но в этом случае, наверное, ошибается. Разве может такая волшебная звёздно-кры-лая ослица принять от какого-то ослика-садовника букет его скромных радостей? Навряд ли! А если и примет, то из жалости!"
           
            Шухлик всё больше угнетался и уничижался. Неуверенность словно хлестала его кнутом и колола острой палкой в загривок, как когда-то Маймун-Таловчи, да будет свет в душе его!
           
            Золотой ослик день и ночь страдал от любви к див- ной ослице. Не мог оторвать глаз от её изумрудного пера. И думал, думал, чем бы украсить свой букет.
           
            И вот однажды утром - ещё петух Хороз не успел прокричать - Шухлика осенило. Он вспомнил об огненном цветке любви! Вот с этим цветком его букет преобразится! Такой не стыдно будет поднести Ок-Таве!
           
            Возможно, он тронет сердце крылатой ослицы. Об этом единственном в мире цветке рассказывал сурок дядюшка Амаки. По его словам, цветок любви раскрылся в Базизагане - в саду Ворона.
           
            Если смотреть с окраины сада Багишамал, из-под пирамидальных тополей, далеко в пустынном мареве время от времени показывался, как остов корабля, потерпевшего крушение, сухой и голый, мёртвый сад.
           
            Его деревья, будто надломленные мачты и косые телеграфные столбы, зловеще чернели, проступая на нежно-бирюзовом рассветном или же розовом закатном небе.

                                   

Сад-призрак. Вернее, бывший сад, погибший почему-то

Шухлика давно тревожила несчастная судьба сада Ворона. Что с ним случилось? Отчего скончался?
            - Сколько себя помню, этот сад всегда именно такой - мёртвый, - сказал как-то дядюшка Амаки - Слышал только, что там ужасно! Трясины и зыбучие пески. Кишмя кишат скорпионы, змеи, летучие мыши, пауки да крысы. Словом, всякая гадость! Но в одном месте на кусте саксаула, - зашептал сурок, - горит огненный цветок небывалой красоты. Цветок любви Оч. Ну, очень, очень яркий. Чистое, говорят, пламя. Сплошной свет! - И дядюшка важно надул щёки. - Кукушка Кокку, пролетая, сама видела!
           
            Шухлик расспросил кукушку. Впрочем, ничего нового не узнал. Да, огненный цветок посреди чёрного сада Базизаган. Кокку больше куковала о том, как её едва вороны не заклевали. Там их, как комаров, - тучи!
            В конце концов ослик выяснил подробности у Ди-вана-биби.
           
            - Грустная история, - сказал дайди, полевая из лейки лютики-цветочки на голове. - Я знал человека, который вырастил изумительный сад - в себе и вокруг себя. Настолько хорош был этот сад, так благоуханен и свеж, что человек, а звали его Одам, возгордился!
           
            По лицу Дивана-биби текли струйки воды. Казалось, он плачет о том человеке.
            - Одам сложил высокую глинобитную стену, чтобы никто просто так не заходил в сад, не обрывал плоды, не пил из родника. Он пускал людей через ворота, собирая плату - деньгами, золотом, верблюдами или овцами. В его саду к деревьям были прикованы цепями раскладушки. И путники, оплатившие вход, покупали ещё и ключ, дабы открыть амбарный замок и отдохнуть на раскладушке, потому что Одам запрещал ложиться на его шёлковую траву.
           
            Сидевшие поблизости еноты так горестно трясли головами и полосатыми хвостами, что в глазах рябило.
            - Да, скорбная, увы, история! - повторил Диван-биби.
           
            Отложил лейку и поднялся в полный рост, оказавшись вдруг под два метра.
            "Чем это он себя поливает?" - удивился Шухлик.
           
            - Совершенно не важно, чем! - тут же ответил дайди. - Важно - с каким чувством! Так вот, и года не прошло, как сад Одама начал увядать. А вскоре и совсем зачах - голые, чёрные деревья, как после пожара.
           
            - Горим?! - выскочил откуда-то заспанный тушканчик Ука, услыхавший краем уха о пожаре. - Где огонь?!
            - Спокойно, дорогуша, - погладил его Диван-биби. - Можешь безмятежно дрыхнуть! А что касается пожара, то он действительно случился в душе Одд-ма. Всё спалил, оставив пустыню, жаждущую не воды, а богатства! Любой сад пропадёт, если думать только о деньгах. И теперь мёртвым садом владеют вороны. Не советую приближаться к Базизагану - опасно!
           
            - А что с этим человеком? - спросил Шухлик, пропустив совет мимо ушей. - С Одамом?
            Дайди, вылепливая нечто из глины, отозвался нехотя:
           
            - Был человек Одам, а превратился в Одамхура, то есть в злодея, погубившего сад в душе своей и вокруг себя. Одамхур - злодей перед самим собой. Воздвиг он высокий дворец на песке. Живёт один в покое и достатке. Но его покой холодный, могильный. Вокруг голая пустыня. Не приживаются даже кусты верблюжьей колючки. Тишина, как в склепе. Только шуршит песок, собираясь в ползучие барханы. И дворец день ото дня ниже и ниже. Всё, что лишено души и света, налито тяжестью, подобно чугунной гире, и уходит навеки в песок.
           
            Так сказал дайди, открыл ладони, и оттуда выпорхнула маленькая, вроде горихвостки, птичка...
            И вот теперь ранним утром, увидав именно эту горихвостку на вишнёвой ветке, Шухлик припомнил все рассказы о саде Базизаган, об огненном цветке любви.
           
            Сад Ворона как раз маячил на светлеющем горизонте, точно скелет гигантского древнего ящера. Не мешкая, золотой ослик отправился в путь.
           
            Он спешил. Скакал вприпрыжку. Переходил с рыси на галоп, а чёрный сад никак не приближался. Висел над пустыней в дымке, будто мираж. Казалось, даже отодвигается, ускользает от Шухлика. Нарочно морочит голову.
           
            Уже солнце перекатилось через весь небосклон и, покраснев, прилегло на бок. От каждого бугорка, от каждой ямки поползли синие тени.
           
            Быстро, как из засады, выскочила полная яркая луна, не давая Шухлику разглядеть звёзды, среди которых летела, наверное, осьмикрылая Ок-Тава.
           
            Вероятно, он долго бежал, задрав голову. Потому что совершенно неожиданно возникла перед ним оплывшая от дождей и ветра глинобитная стена, из-за которой так мрачно - оторопь брала! - глядел пустыми мёртвыми глазами сад Ворона.
           
            В лунном свете голые ветки, мерещилось, дрожат и вытягиваются, как ведьмины руки, намереваясь тут же ухватить и придушить золотого ослика.
           
            Густые чёрные тени ползали по земле, и непонятно было, куда ступать - канава здесь или холм?
            Первыми, как остервеневшие упыри, бросились на Шухлика комары и москиты. Такой плотной стаей, словно попону накинули. Ослик отмахивался хвостом, прядал ушами и фыркал в обе ноздри. Однако комары умудрялись залезать даже в рот, норовя укусить за язык.
           
            "Ничего! - думал Шухлик. - Вытерплю! У меня шкура толстая. Хорошо, что комары, а не змеи!"
            Под копытами то сухо хрустело, то мокро хлюпало. Ослик не видел, куда ставит ноги. В саду было чер-ным-черно, несмотря на полную луну в небе. Она, кажется, не хотела сюда заглядывать.
           
            "Зато огненный цветок в такой кромешной тьме сразу покажется! - ободрял себя Шухлик. - Издали примечу!"
           
            Но не тут-то было! Там да сям бледно мерцали, как затухающие головешки, синевато-зеленоватые мелкие бродячие огоньки. Вспыхивали диким светом чьи-то хищные глаза. И мутно отблёскивали странные лужицы.
            "Не слишком подходящее место для цветка любви, - задумался Шухлик. - Может, дядюшка Амаки и кукушка Кокку напутали чего-нибудь? А Диван-биби так и вообще не поминал о цветке!"
           
            Ослик шагнул незнамо куда и увяз по колено в пузырящейся вонючей трясине. Напрягся и выпрыгнул, угодив в немыслимо колючие кусты. Ободрал бока и ноги. А хвост отнялся и онемел, словно пропал оторванный, но через миг будто завопил, озарившись до самой кисточки яркой болью.
           
            Услыхав быстрый шорох и злорадное шипение, Шухлик понял, что это змеиный укус.
            Бедный хвост так отяжелел и опух, точно его свинцом накачали, и колотил по ногам, как дубина.
            "Всё в порядке! Змея не слишком ядовитая! Не кобра и не гюрза, - утешался золотой ослик. - Да и хвост не такой уж важный орган - не голова в конце-то концов".
           
            И тут же на спину и голову обрушилось гнилое дерево, так что Шухлик прилёг от неожиданности.
            "Хорошо, что трухлявое, - поднимался он на дрожащих ногах. - Иначе бы хребет переломило".
            От шума проснулись вороны. Закаркали вразнобой и хором, как взбешённая базарная толпа, поймавшая воришку.
           
            "Пускай себе каркают! - улыбнулся Шухлик. - Среди белого дня могли бы заклевать!"
            Впрочем, и в ночи хватало клевалыциков и кусаль-щиков.
           
            Во-первых, самый главный, наверное, ворон не поленился - подлетел и клюнул ни с того ни с сего в левый глаз. А во-вторых, накинулась со всех сторон, отчаянно попискивая, целая свора летучих мышей. Царапались, щипались и кусались! Впивались и в уши, и в нос, и в разнесчастный хвост, и в гриву.
           
            Шухлик не испытывал ничего подобного за всю сорокадневную войну. На войне хоть какой-то порядок и правила, а в саду Ворона - чистой воды бандитизм и разбой.
           
            Повалившись на спину, золотой ослик отбивался копытами.
            "Как здорово, что нет летучих крыс!" - думал он, лягаясь и брыкаясь.
           
            И ощутил сразу несколько жалящих ударов по шее скорпионьими хвостами. Ослик подскочил метра на три и тотчас увидел невдалеке огненный цветок любви!
           
            - О, благодарю вас, скорпионы! - крикнул Шухлик. Не обращая внимания на выходки всяких злобных
            насекомых, только вздрагивая израненной шкурой, золотой ослик поскакал к цветку.
           
            Он полыхал на сухом кусте саксаула. Пожалуй, лишь издали, имея сильно развитое поэтическое воображение, можно было принять горящую простым желтоватым пламенем макушку саксаула за огненный цветок любви.
           
            То есть огонь, конечно, был! Но любовью и не пахло. А воняло горючими, легко возгораемыми газами, которые, вероятно, вытекали здесь из-под земли.
           
            Шухлик не то чтобы глубоко расстроился и огорчился, но как-то временно опустошился.
            - Вот так встреча! - услыхал он злобный голосок. Перед ним стояла на задних лапах крыса'Каламуш, и в глазах её посверкивали жёлтые искры.
           
            - Позвольте приложиться к вашей ручке! - оскалилась крыса.
            Золотой ослик смутился. О чём, собственно, речь, о какой ручке? И ответить не успел, как Каламуш вцепилась зубами в его ногу.
           
            - Было очень приятно, - пискнула, исчезая в ночи.
            "Ну, вот и крысу порадовал, - вздохнул Шухлик. - Кажется, всем, кому хотелось, удалось меня цапнуть или клюнуть!"
           
            Однако согласитесь, совсем уж глупо возвращаться домой сплошь отколошмаченному да ещё и без всякой добычи! Нужен хоть какой-то трофей для поддержания духа.
           
            Ослик потянул зубами ствол саксаула и легко выдернул из рыхлого песка. В переплетённых корнях виднелся толстый клубень, напоминавший очень крупную репу.
           
            "И то хорошо! - обрадовался Шухлик. - Позавтракаю перед обратной дорогой".
            Уже небо светлело, когда под несмолкаемое карканье, шипение, писк и бульканье, таща в зубах горящий куст с репой, выбрался ослик из жуткого чёрного сада Базизаган.
           
            Мало чего оставалось от золотого ослика! Вид его был жалок. Какой-то побитый медный чайник из утильсырья. На голове между обтрёпанными ушами выступала, как рог, шишка. На спине - горбик.
           
            Ободранные бока кровоточили. Левый клюнутый глаз заплыл. А хвост так распух, что напоминал лисий и мешал переставлять ноги, которые и без того еле двигались - все в царапинах, волдырях, с отпечатками крысиных зубов.
           
            Он плёлся по своим следам, удивляясь, насколько широко и уверенно шагал накануне.
            И всё же душа его не зачерпнула черноты в саду Ворона.
           
            "Возможно, и не самые лучшие секунды жизни, - рассуждал Шухлик. - Но было страшно, ужасно, нестерпимо и крайне любопытно! Даже отчасти весело! К тому же добился, чего хотел!" - покосился он здоровым глазом на горящую макушку саксаула.
           
            Горела она медленно и вяло, но всё же огонь подбирался мало-помалу к носу. Не хватало ко всему прочему опалиться!
           
            Шухлик решительно выплюнул куст. Поддельный цветок любви задрожал на песке, пыхнул и погас, оставив лишь облачко сизого дыма. Впрочем, на другом конце саксаула имелся ещё клубень, похожий на репу. Пора было восстановить силы, утолить, как говорится, печали. Словом, позавтракать.
           
            Ослик раздвинул копытом плотно заплетённые, перевитые корни и только тогда понял, что это никакой не клубень и не репа, вообще не овощ и тем более не фрукт. Перед ним лежал закупоренный горшочек, в каких обычно варят кашу, картошку или похлёбку.
           
            Не задумываясь, Шухлик сбил глиняную покрышку. И едва наклонился к горшочку, как голову окутало густое белое облако, будто каша уже сварилась.
           
            - Час от часу... - чихал он, отползая в сторону.
            - Всё легче! - раздался бодрый голос.
           
            Облако медленно рассеивалось, проявляя по частям очень небольшого, величиной с овцу, но крепкого, как буйвол, осла. Совершенно красного - индейской, вероятно, породы.
           
            "Вот так штука!" - воскликнул Шухлик про себя, поскольку язык плохо ворочался, искусанный всё же комарами.
           
            - Хоть и не штука, а к вашим услугам! - радостно расшаркался нелепый красный осёл. - Ваш вечный слуга Малай! Джинн из горшочка!
           
            Шухлику вдруг стало безумно весело. Он разглядел этого Малая и не мог удержаться - покатился от хохота по песку.
           
            У джинна из горшочка был лисий хвост - точь-в-точь, как у Шухлика после змеиного укуса. На спине - горбик. Во лбу - шишка в виде рога. А на левом глазу - чёрная пиратская повязка.
           
            - Чего смешного, мой господин? - удивился Малай, крутя пушистым хвостом. - Всегда принимаю облик того, кто меня освободил! Разве кто-нибудь скажет, что я не осёл?
           
            Джинн оглядел себя и остался, кажется, доволен.
           
            - Ну, ошибся немного в окрасе! - хихикнул он. - Признаю - дал маху! Но цвет-то, цвет какой дивный! Пунцовый, рубиновый, кумачовый! Клянусь всеми чистыми духами, ничего особенно смешного нет!
            Он прыснул и заржал, как лошадь, на всю пустыню.
           
            Так они и обхохатывались вместе, без удержу, как угорелые, будто нанюхались в саду Базизаган болотного газа. Ржали, гоготали, хрюкали, даже кукарекали, пока солнце не взошло.
           
            Шухлику очень полегчало. Ушибы и раны уже не так саднили. Но всё же крепкий силач Малай, засидевшийся в тесноте, посадил рыжего ослика себе на спину, а свой горшочек пристроил на голове, изящно, словно шляпку. И поспешил вприпрыжку к саду Багишамал. Некоторые жители пустыни, видевшие эту парочку, долго потом размышляли, был ли то мираж вроде фата-морганы, когда красная фата везёт рыжую моргану, или вещее знамение неизвестно чего, или просто помрачение рассудка.
           
            А какая тень торопилась за ослами - любо дорого поглядеть! То ли отброшенная разлапистым четырёхухим кактусом, то ли двухвостой каракатицей.
           
            Ноги Шухлика волочились по песку, и Малай постоянно извинялся за неудобства:
            - Знаете, мой господин, столько лет просидеть в горшочке, куда и килограмм картошки не влезет, - поневоле сожмёшься да скукожишься! В общем, спрессовался и ростом на этот раз не вышел. Пардон!
            - А как ты в горшочке-то очутился? - спросил Шухлик.
           
            Красный джинн призадумался.
           
            - Да уж и не упомню, кто меня туда загнал! - хмыкнул он. - Тыщу лет взаперти - это не шутка! Позабыл всё на свете. Спасибо тебе, мой повелитель, выручил!
           
            Солнце достигло зенита, тени попрятались, а Малай отмахал, наверное, полпути, когда спохватился:
           
            - О, вечные духи! - завопил он. - Как убедительно я воплотился в осла! Настолько, что совсем запамятовал о своём джиннстве!
           
            Взмахнул хвостом, дунул-плюнул, пошептал. Что-то свистануло над пустыней, будто снаряд, и оба осла очутились под платаном-позвоночником, рядом с кибиткой Дивана-биби.
           
            - Ах, привет из сада Ворона? - подошёл дайди, кивая красному ослу. - Как я погляжу, это не фрукт и не
            овощ, а чистый дух из горшочка!
           
            - Так точно! - весело отвечал Малай. - Стихийноурождённый джинн! На многое способен!
            - А где же мой золотой садовник?! - воскликнул, оглядываясь по сторонам, Диван-биби. - Неужто обернулся этим рыжим драным мочалом?! Какая-то помятая, побитая жестянка! Очень ловко! Тоже, видно, на многое способен!
           
            Шухлику нечего было ответить.
            Ну, хотел раздобыть огненный цветок любви для крылатой ослицы, пленить её сердце. Да не вышло! Но есть ли тут его вина?
           
            Пожалуй, всё-таки есть, потому что дважды не поверил дайди. И в самом себе опять усомнился. А мог бы сообразить, что цветок любви только в душе расцветает. Причём тут старый, сухой саксаул в саду Ворона?
           
            Эх, отлежаться бы теперь в укромном уголке, чтобы никто не видел и не слышал.
           
            - Нет уж, дудки! - погрозил ему дайди неизвестно откуда взявшимся кнутом. - Хочешь, загоню в горшочек вместо Малая! Там отсидишься тысячу лет. Но вспомни огромную секунду счастья! Разве не стыдно тратить такие секунды, сидя в горшке или отлёживаясь в укромном уголке? Ты ведь и правда-на многое способен, почти как джинн.
           
            - Верно-верно! - поддакивал Малай, снимая с головы горшочек. - Правду говорит учитель! В твоих силах, мой владыка, сызнова стать золотым! А я чем могу - помогу!
           
            Поглядев на важного, красномордого и горбатенького джинна с лисьим хвостом, с пиратской повязкой на глазу, Шухлик опять рассмеялся.
           
            Дайди протянул ему кнут, превратившийся в морковку.
           
            - Смейтесь, улыбайтесь и хохочите - это хорошее начало! А ещё, любезный садовник, призови осьмикрылую Ок-Таву.
           
            - Простите, нет! - упёрся Шухлик. - В таком измочаленном виде встретиться с чудесной ослицей?! Ни в коем случае!
           
            - Именно в коем! - погладил Диван-биби его ободранный бок. - Ведь Ок-Тава прекрасно знает, что ты - золотой! А пострадал от любви к ней, погнавшись за огненным цветком! Она будет смотреть на тебя как на героя и поможет вернуть прежний облик.
           
            Поверь, без крылатой ослицы никак не обойтись! - кивнул дайди. - Ну, а я пока уведу Багишамал подальше от сада Ворона...
           
            И он пошел куда глаза глядят, а за ним и весь его просторный сад со всеми своими обитателями.

Ок-Тава
Да, чёрный сад Ворона на славу постарался, задал изрядную трёпку Шухлику. Как только ослик расслабился, очутившись дома, всё тело заныло и застонало. Он лежал под платаном не в силах пошевелиться. Подняться не мог.
           
            Рядом сидел Малай. Томясь от безделья, джинн призывно поглядывал на рыжего ослика и спрашивал каждую минуту:
           
            - Может, прикажете чего-нибудь, мой господин? Слушаю и повинуюсь!
            Очень надоел! И Шухлик придумал ему занятие - сварить компот в горшочке.
           
            Вроде бы пустяковая работа, но Малай так разволновался, будто повелели новый город возвести. Долго выяснял, из каких именно фруктов варить, нужен ли сахар и сколько времени кипятить. К тому же беспокоился, не испортится ли его милый горшочек.
           
            Словом, этот чистый дух в образе красного осла с подбитым глазом оказался на редкость бестолковым. Вместо того чтобы без затей дунуть-плюнуть-пошептать, отправился к пруду за водой, потом - собирать яблоки, груши, персики и абрикосы. Мыл их, чистил и резал кружочками. Никак не мог развести огонь в очаге.
           
            Очевидно, Малай хотел хоть немного побыть простым ослом, а не волшебным джинном. Или опять упустил из виду, кто он такой по своей природе.
           
            В конце концов, не справившись с очагом, он всё же дунул-плюнул, и под платаном возник здоровенный котёл, полный компота.
           
            То ли джинн так расстарался, то ли фрукты из Баги-шамала трудно чем-либо испортить, но получился божественный, воздушный нектар, который стыдно называть компотом. Почуяв благоухание, слетелись и сбежались жители сада. Кто с ложками, кто с чашками, а некоторые обходились своими клювами и языками.
           
            - Как это тебе удаётся? - спросил Шухлик. - Целый котёл ниоткуда?
            Малай помолчал, пытаясь разобраться, чего, откуда и каким образом появляется.
           
            - Если честно, сам не пойму! - признался он. - Только точно знаю, будет так, как я захочу. Вернее сказать, как повелит мой господин!
           
            "Интересно, - думал Шухлик. - Если я могу командовать джинном, то почему бы ни приказать самому себе? Наверное, моё тело тоже должно подчиниться? Обязано отвечать, как Малай: слушаю и повинуюсь! Или я себе не господин? А то разлеглось под деревом
            и стонет".
           
            Он вспомнил, как Диван-биби понуждал его говорить "кишмиш" и улыбаться, отчего делалось легче на душе. Не поможет ли это и сейчас встать на ноги, приосаниться?!
           
            Шухлик сказал "ки-и-и-и-ш-м-и-и-ш". Уши его обнялись, едва не взлетели, однако ноги подрагивали и не
            держали.
           
            Нет, тут, пожалуй, мало одной улыбки до ушей. Нужна от ушей и до кончика хвоста. Улыбка всего тела - вот что такое осанка! Улыбнись всем телом и обретёшь стройность, статность!
            Ослик попытался, но дело не заладилось - тело не слушалось.
           
            "Тело-дело! - рассердился Шухлик. - Ты же мой организм, то есть инструмент, который всегда помощник. А с тобой не только компота, а и каши не сваришь!"
           
            В общем, огонь в очаге как-то не разгорался. И было ясно, без осьмикрылой ослицы Ок-Тавы не обойтись. Шухлик почуял, что она вот-вот появится. Выпорхнет прямо из его души, как будто с небес сойдёт.
           
            Что-то защекотало за ухом. Изумрудное перо! С замирающим сердцем ослик приложил его к губам и тихонько подул - раз, другой и третий.
           
            Ок-Тава возникла от одного радостного воспоминания! Как только душа Шухлика заполнилась чистотой, нежностью и любовью, она не заставила себя ждать, явилась.
           
            Высоко в небе выгнулись сразу восемь летящих радуг. Это драгоценные крылья Ок-Тавы преломляли солнечные лучи. Когда приближается любимая ослица, даже простой белый свет становится праздничней!
           
            Шухлик уже ощущал огромную секунду счастья - тот прозрачный шар, вместивший весь мир, всю Вселенную, где он летал и танцевал с Ок-Тавой.
           
            Крылатая ослица бесшумно, как лист платана, опустилась рядом. И Шухлика накрыла волна небесной свежести, в которой был знакомый запах ветра, ударов грозы и рокотания грома, блеска молний и солнечного тепла.
           
            Взмахами своих сияющих крыльев Ок-Тава в один миг развеяла, как пыль, остатки неуверенности, сомнений и страхов. Разогнала жужжащих и зузза-щих мух.
           
            Душа ослика наполнялась силами так заметно, как русло горного ручья под проливным дождём. И по всему телу струилось и пробегало желание стать стройным, крепким, золотым, потому что душа стремилась к этому. На Шухлика, как говорят в таких случаях, сошла благодать, а по-иному - добро и счастье.
           
            Теперь, когда с ним Ок-Тава, в его власти приказать телу, заставить повиноваться, как послушный инструмент, вроде свирели, на которой душа сыграет весёлый заздравный напев.
           
            В ослика вселилась спокойная уверенность чистого духа: "Всё будет так, как я захочу!"
            И, поднимаясь на ноги, он улыбнулся Ок-Таве всем телом - от носа до самой кисточки на хвосте.
           
            - О, как приятно видеть настолько всеохватную улыбку! - произнесла крылатая ослица так нежно, словно сад зашелестел под дыханием северного ветерка. - Несмотря на раны, у вас геройский вид! Вы такой статный и складный, как полководец, принимающий парад войск!
           
            - Верно-верно! - деликатно выглянул из-за дерева Малай. - До вашего приземления валялся тут, как чучело огородное, а сейчас мой господин - добрый молодец! Хоть куда! Вон поглядите: - искры из глаз сыпятся!
           
            Действительно, Шухлик так посмотрел на джинна, что тот опять чуть в горшочек не забрался, но всё-таки добавил:
           
            - Не хотите ли компота, прекрасная небожительница? Только что сварен по воле моего владыки.
            От одной мысли, что Ок-Тава будет хлебать компот из котла вместе с тушканчиком Укой, сурком дядюшкой Амаки и енотами, Шухлика передёрнуло. Не потому, конечно, что компания не та, а просто навряд ли осмикрылая ослица питается компотом, пусть даже напоминающим воздушный нектар.
           
            - Давайте пройдёмся по саду, - предложил он. - Здесь как-то шумно.
            - А меня не приглашаете? - снова высунулся Малай, будто красный дятел из дупла. - Я затоскую, мой господин, без вас и без всякого дела!
           
            - Слушай, давно не было дождя, - нашёлся Шухлик. - Не сможешь ли устроить?
            Джинн вытаращил глаза, и пиратская повязка съехала на ухо. Настолько его, видимо, потрясло задание, что даже не сказал, как полагается: "Слушаю и повинуюсь!"
           
            - Погодите, погодите! - забормотал он, выкатываясь из-за платана. - Хотелось бы уточнений, мой повелитель! У меня с дождями сложные отношения. В последний раз, когда вызвал ливень, дело кончилось всемирным потопом.
           
            - Так это было примерно пять тысяч лет назад! - воскликнула образованная Ок-Тава.
            - Вот-вот, - вздохнул Малай. - Тогда меня и упекли в горшочек! Засиделся, говорю, позабыл всё на свете.
           
            Очень тяжело без общения! А вы, мой господин, едва освободив меня, бросаете на произвол судьбы. Кто знает, что у меня с дождём выйдет?
           
            - Всего лишь небольшой дождичек, - улыбнулась крылатая ослица. - На полчаса.
            - Такой, который называется "слепым" - с солнцем пополам, - кивнул Шухлик.
            - Как скажете. - Невесело зачерпнул джинн компота из котла и спохватился: - Слушаю и повинуюсь!
           
            Рыжий ослик и Ок-Тава были слишком з